— Теперь ты решила спросить у меня? — с иронией усмехается Ренат.
— Ты… — хмурюсь.
— Всего одно фото, Эмилия… — перебивает, меняя интонацию и дразня. — Могла бы не жадничать, тем более что фотографии у тебя есть. Жалко парня…
Как он узнал?..
Мои щеки вспыхивают.
— Боже, откуда ты… — вновь опустив глаза к цветам, догадываюсь и тут же ищу записку, нахожу ее под хрустящей матовой бумагой.
Дура! Сразу было понятно, что это не от него.
Бросив злой взгляд на Аскерова, сдираю наклейку, разворачиваю и читаю пожелание от Стаса:
«Выздоравливай, моя Пенелопа».
— Встретил курьера в подъезде.
— Ты просто невозможный человек, Ренат!
— Ты тоже, — голос становится строгим и чужим.
— Что ты имеешь в виду?
— А то, что не нужно портить парню жизнь, Эмилия. Он хороший специалист, правильный. Возможно, даже добьется успехов на службе, если будет думать головой, а не…
— Ну хватит… — злюсь. — Это не твое дело. И с твоей стороны низко напоминать мне, что ты вдоль и поперек изучил содержимое моего телефона. Это частная жизнь.
— Кстати, почему вы не вместе? — он пропускает мои обвинения мимо ушей. Как всегда.
— Что? — удивляюсь.
— Во всяком случае, Станислав подходит тебе больше, чем сын Озерова.
— Я… я не спрашивала твоего мнения, — четко произношу, хотя внутри все клокочет и кипит. — Я счастлива с Глебом и люблю его. Он — тот, кого я всегда искала. Человек, для которого главное семья, а не служба…
— Ладно, все, — Ренат кивает, резко направляется к двери и, проходя мимо, осматривает мой халат. — Как ты себя чувствуешь?
— Мне уже полегче…
— В таком случае оденься, надо съездить к вам домой, проверить контакты, возможно, документы Давида. Может, там есть что-то, что мне пригодится…
— С чего вдруг я должна ехать с тобой туда? — переминаюсь с ноги на ногу.
— Думал, беспокоишься об отце…
— Боже… Конечно, я о нем беспокоюсь, Ренат, — нервно сглатываю. — Хорошо. Я переоденусь и выйду. Дай мне полчаса.
— У тебя пятнадцать минут… Не больше.
— Да пошел ты, — шепчу, когда слышу стук двери. — Да пошел ты!.. — повторяю в потолок уже громче, в надежде, что он услышит. Как-то ведь узнал про разговоры со Стасом? Что это: прослушка телефона, жучок, установленный где-то здесь, или еще что-то новомодное, шпионское, о чем я даже догадываться не могу? Не знаю.
Честно, и подумать некогда.
Ставлю цветы в воду, быстро нахожу первое попавшееся свободное платье и накидываю пиджак, застегиваю тонкие ремни босоножек на щиколотках. Перед выходом сбрызгиваю запястья любимой туалетной водой с легким цитрусовым ароматом.
У подъезда помимо автомобиля Всеволода вижу новенький черный «Мерседес» без опознавательных знаков, не считая каменного лица Рената Аскерова за рулем. С облегчением занимаю место рядом с ним.
Хорошо, что машина новая. Обезличенная. Так проще. Все старое вызывает приступы тахикардии, абсолютно не нужной в моем положении.
«Я счастлива», — повторяю про себя. Меня ждет жизнь, полная человеческого тепла и любви. А его жизнь — путь смертника, он в любой момент готов отдать все ради благополучия государства. Таких, как Ренат — не обремененных семьями и обязательствами, — немного, эти сотрудники на вес золота. Элита разведки.
До квартиры отца мы добираемся в полном молчании. Вести светские беседы в нашей ситуации довольно глупо.
С щемящей душу ностальгией поднимаюсь по лестнице, стуча тонкими каблуками и стараясь не чувствовать затылком тяжелый взгляд, открываю дверь, за которой так привычно пахнет табаком.
— Где лежат ключи от сейфа? — спрашивает Ренат, направляясь в кабинет.
— Неужели есть вещи, которых ты не знаешь, — закатываю глаза. — В верхнем ящике стола, — тут же предусмотрительно договариваю.
Пока Аскеров проверяет документы и записи отца, я обхожу знакомую с детства квартиру и ловлю обрывками ностальгические картинки. Мы с папой никогда не были семьей в привычном понимании. Не было главного — традиций, которые могли бы нас объединить. Что-то вроде встречи Нового года или совместных завтраков. Обычно за такое отвечает женщина, а мама умерла сразу после моего рождения.
Но даже так сейчас, сидя за нашим столом, понимаю две вещи. Во-первых, мне нравится мое детство и я никогда бы не променяла его на что-то другое. Во-вторых, у моих детей все будет иначе: самый настоящий дом и любящие родители.
Мои мысли прерывают.
— Поехали, — бросает Ренат, застегивая нижнюю пуговицу пиджака.
— Уже все? — поднимаюсь и задвигаю стул.
— Да. Ничего нового я не нашел.
— Мне жаль.
Я захлопываю окно после проветривания и проверяю, перекрыты ли краны. Только потом отключаю свет и выхожу из квартиры. Ренат следует за мной.
— У тебя есть ключ? — он останавливается у почтовых ящиков.
— Да, — ищу в связке самый маленький.
Помимо кучи счетов нахожу в корреспонденции несколько писем для меня. Перебираю их, замечая одно без обратного адреса и почтового штампа.
— Интересно, что это? — хмурюсь, вскрывая конверт.
Аскеров нависает сверху, давит своим присутствием.
— Что это? — спрашиваю уже беспокойнее, потому что не могу понять смысла написанных слов.
Чтобы прочитать, Ренат обхватывает мою ладонь и направляет к себе.
Это… угрозы.
Вполне конкретные и злые.
«Привет, подруга. Помнишь, шесть лет назад ты сделала небольшое одолжение?.. Мне опять позарез нужна твоя помощь. Жди нового задания и постарайся выполнить его хорошо, иначе все твои поклонники узнают, что ты была причастна к взрыву в ночном клубе. Как считаешь, после этого кто-то еще придет на твой концерт? Подумай».
*
Крупные капли внезапно начавшегося дождя барабанят по стеклу и затихают под мельтешащими перед глазами щетками дворников.
Я кутаюсь в теплый пиджак плотнее и, прикрывая губы сжатыми в кулак пальцами, пытаюсь откашляться. Получается совсем неэлегантно, да и к черту эту видимость.
Аскеров лицезрел меня в самых разных ипостасях, и даже тогда меня это мало беспокоило, потому что было стойкое внутреннее убеждение: ему нравятся… они все.
Сильная мужская рука привлекает мое внимание контрастом смуглой кожи, белизной манжеты рубашки и краем рукава черного пиджака. Длинные пальцы тянутся к кнопкам на блестящей панели, что-то включают, путают мои мысли, но в салоне тут же становится теплее, а стекла покрываются испариной.
— Спасибо, — сипло благодарю.
Так и не дождавшись ответа, отворачиваюсь к наполовину запотевшему окну и погружаюсь в размышления.
Шесть лет назад, несмотря на предостережения папы и его постоянные нравоучения, я была слишком доверчивой, поэтому согласилась помочь ребятам, с которыми тогда занималась музыкой. С Петром, Бахой и Кензо я познакомились во время учебы в Вене, куда был вынужден отправить меня отец по соображениям безопасности и по личному согласованию с руководством Управления.
Мы с поляками быстро нашли общий язык, организовали группу, выступали в барах, ночных клубах и мечтали о популярности, хоть и понимали: нужны немалые вложения. Поэтому много трудились. К новому месту работы Петра — курьерской службе — я отнеслась спокойно, а когда он попросил помочь с денежными переводами (для иностранных граждан это оказалось проблематично), согласилась. Хоть и сразу засомневалась.
То, что это было ошибкой, я поняла слишком поздно. После взрыва в ночном клубе, в организации которого обвинили моих друзей. До меня же рука правосудия не добралась. Думаю, в этом есть заслуга Рената, пусть он никак этого и не показал.
— Кому ты рассказывала, Эмилия?
Я поворачиваюсь и изучаю жесткий профиль и темные короткие волосы.
— Никому… — мотаю головой. — Никогда и ни с кем это не обсуждала, клянусь. Забыла как страшный сон…
Бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида, он смотрит на меня и одобрительно кивает.
— Правильно сделала.
Я нервно сглатываю и дышу через нос.
Из-за болезни получается плохо, гипоксия усиливается, и тревожная паника только нарастает. Я прячу ее за фасадом напускного равнодушия, но голос предательски дрожит:
— Тогда кто это, Ренат?
— Кто угодно.
— Объясни, — тяжело дышу, — пожалуйста…
— Может быть, твои друзья?
— Но как?
— Сами или рассказали кому… Или их заказчик.
— Папа говорил, что всех, кто был причастен к взрыву, задержали. Погибло слишком много людей, это дело было на особом контроле в администрации президента и МВД.
— Ну… если уж папа говорил, — Ренат усмехается и включает поворотник.
— Прекрати, пожалуйста, — обращаюсь к нему предельно серьезно. — Мне сейчас не до шуток…
— Вряд ли меня можно обвинить в умении или желании пошутить! — он бегло касается моего лица укоряющим взглядом.
— Это точно! — чуть нервно улыбаюсь и расслабленно откидываюсь на спинку кресла.
Бьюсь затылком о твердый подголовник и прикрываю глаза.
— Сказать можно все что угодно. В новостях в том числе.
— Ты имеешь в виду, что не все виновные наказаны? — оживаю.
И снова его взгляд… На этот раз с легким осуждением.
— Я ничего не имею в виду. Болтливость здесь неуместна, а может быть, я просто не достиг того возраста.
— На отца намекаешь? — смеюсь. — Какие вы оба упрямые!.. Почему нельзя помириться и жить нормально?
— Я нормально живу. И без этого.
Это признание неожиданно ранит.
Хочется царапаться в ответ, но я снова сдерживаюсь. Как мантру повторяю: «У меня все хорошо!» Будущий муж, семья, свадебные хлопоты. А еще нужно следить за здоровьем. Вылечить кашель, чтобы пройти полное обследование, которое расписал мой врач.
Впереди вся жизнь: счастливая, обретающая смысл.
— Я тоже нормально живу, — смотрю прямо перед собой. — Жила до сегодняшнего дня… Я ни с кем не обсуждала… И вообще, мало с кем могла это обсудить. Перед Искрой и Аминой Алиевной как-то стыдно было…
Директор ЦУМа, с которой Ренат меня познакомил, оказалась замечательной женщиной, она очень поддерживала меня, когда он уехал. Пожалуй, я даже обязана ей жизнью…
Вытряхиваю нахлынувшие воспоминания из головы, как мусор.
— С отцом никогда не обсуждала. Стас, — улыбаюсь, — тоже мимо, у нас другой формат общения. Больше ни с кем близко я не контактирую.
— Озеров? — широкие брови приподнимаются.
— Глеб… — хмурюсь, краснея, и оправдываюсь: — Нет, конечно. Сгорела бы со стыда. Да и у Дмитрия Александровича такая должность, что… Боже, а что… если Озеровы узнают? — от еще сильнее нарастающей в груди паники перестаю дышать.
Ренат останавливается у моего подъезда и невозмутимо возвращает меня к жизни:
— Перестань себя накручивать, Эмилия. Никто еще ни о чем не узнал.
