Ю Несбё "Леопард"

Харри взглянул на свои руки и, кивнув, почувствовал, как по всему телу бегут мурашки. Надо срочно что-то принять, не одно, так другое.

Вошел медбрат, представился Алтманом, поднял шприц, сказал, немного пришепетывая, что ему надо только сделать Улаву укол, чтобы тот лучше спал. Харри подмывало спросить, не найдется ли и для него чего-нибудь.

Отец лег на бок, кожа на лице обвисла, теперь он выглядел старше, чем когда лежал на спине. Он посмотрел на Харри тяжелым, ясным взглядом.

Харри поднялся так резко, что ножки стула скрежетнули о пол.

– Ты куда? – пробормотал отец.

– Пойду покурю, – сказал Харри. – Сейчас вернусь.

Харри встал на низкий бордюр, откуда ему была видна парковка, и закурил «Кэмел». По другую сторону шоссе виднелся кампус Блиндерн и здания университета, где учился отец. Считается, что сыновья – в большей или меньшей степени переодетые варианты своих отцов, что ощущение того, что ты вырвался из этой цепочки, не больше чем иллюзия, что ты все равно возвращаешься, что притяжение крови не просто сильнее, чем воля, – оно и есть воля. Харри всегда казалось, что сам он доказывает нечто прямо противоположное. Так почему же при виде отца, его костлявого, обнаженного лица на подушке Харри казалось, что он смотрится в зеркало? А его голос казался собственным голосом? Слышать его мысли, слова… словно сверло зубного врача, с непоколебимой уверенностью попадающее точно в нерв Харри. Потому что Харри ведь его копия. Черт! Взгляд Харри нашел белую «короллу» на парковке.

Вечно этот белый цвет, самый безликий. Цвет «короллы» перед «Шрёдером», лицо человека за рулем, то же лицо, что меньше суток тому назад пялилось на него своими раскосыми узкими глазами.

Харри выкинул сигарету и ринулся внутрь больничного здания. Оказавшись в коридоре, ведущем к палате отца, он замедлил шаг. Повернул туда, где коридор расширялся, превращаясь в холл для посетителей, и сделал вид, что что-то ищет в стопке журналов на столе, а сам боковым зрением сканировал всех, кто сидел в холле.

Тот человек укрылся за номером «Либерала».

Харри взял номер «Се о хёр»[21 - «Се о хёр» – один из крупнейших норвежских еженедельных иллюстрированных журналов.] с фотографией Лене Галтунг и ее жениха и вышел.

Улав Холе лежал с закрытыми глазами. Харри приложил ухо к его губам. Дыхание было едва слышным, но чувствовалось щекой.

Харри сидел на стуле возле кровати и смотрел на отца, а в голове у него крутились отрывочные воспоминания детства – в случайной последовательности и никак между собой не связанные, не считая того, что они все сохранились в памяти.

Потом он поставил стул у двери, чуть приоткрыл ее и стал ждать.

Только спустя полчаса он увидел, как тот человек вышел из холла и пошел по коридору. Плотный, маленького роста и с невероятно кривыми ногами – казалось, он идет, зажав между коленками надувной матрас. Прежде чем зайти в дверь с понятным всем в мире обозначением мужского туалета, он подтянул ремень. Как будто на нем висело что-то тяжелое.

Харри встал и последовал за ним.

Остановился перед туалетом и вздохнул. Давно это было. Потом толкнул дверь и скользнул внутрь.

Туалет был, как и сама Государственная больница, чистый, нарядный, новый и грандиозных размеров. Вдоль одной стены шли в ряд шесть закрывающихся кабинок, все свободные. На торцевой стене – четыре раковины, а напротив кабинок – четыре фарфоровых писсуара на уровне бедер. Мужчина стоял у одного из них, спиной к Харри. Над его головой по стене проходила водопроводная труба, на вид крепкая. Достаточно крепкая. Харри вытащил пистолет и наручники. Международный этикет запрещает смотреть друг на друга в мужском туалете. За такой взгляд, даже случайный, могут убить. Поэтому незнакомец не обернулся, чтобы взглянуть на Харри. Даже когда Харри с огромной осторожностью защелкнул замок входной двери, даже когда он тихо приблизился, даже когда приставил пистолет к жирной складке там, где загривок переходит в шею, и прошептал то, что, по словам одного из коллег, полицейский должен иметь право произнести хотя бы раз за свою карьеру:

– Freeze[22 - Здесь: застынь (англ.).].

Именно это незнакомец и сделал. Харри увидел, как чисто выбритая складка покрылась гусиной кожей.

– Hands up[23 - Руки вверх (англ.).].

Мужчина поднял над головой короткие, мощные руки. Харри склонился к нему. И тут же понял, что свалял дурака. Реакция у незнакомца оказалась молниеносная. На тренировках, отрабатывая приемы рукопашного боя, Харри усвоил, что умение принимать удар не менее важно, чем умение его наносить. Задача заключается в том, чтобы расслабить мышцы, успев понять, что удара не избежать и надо его смягчить. И когда незнакомец вывернулся, гибкий как танцовщица, с поднятым вверх коленом, Харри в точности повторил его движение. Ему почти удалось переместить тело в том же направлении, в котором последовал удар. Но все равно мужчина сумел пнуть его в бедро. Харри потерял равновесие, упал и перекатился на спину по гладкому кафельному полу – туда, где он был вне зоны досягаемости. Там и остался, вздохнул и посмотрел в потолок, извлекая из кармана пачку сигарет. Потом сунул в рот сигарету.

– Speedcuffing[24 - Скоростное защелкивание наручников (англ.).], – произнес он. – Я этому научился на курсах ФБР в Чикаго. Кабрини-Грин, та еще ночлежка. Если ты белый, то по вечерам тебе просто нечем заняться – иначе нападут и ограбят, не успеешь выйти из дома. Так что я сидел дома и отрабатывал две вещи. Разряжать и заряжать служебный пистолет в темноте на скорость. И защелкивать наручники на ножке стола.

Харри приподнялся на локтях.

Незнакомец по-прежнему стоял, подняв руки над головой. Потому что они были надежно прикованы наручниками к водопроводной трубе. Он смотрел на Харри без всякого выражения на лице.

– Mister Kluit sent you?[25 - Тебя послал мистер Клюйт? (англ.)] – поинтересовался Харри.

Немигающий взгляд в ответ.

– The Triade. I’ve paid my debts, haven’t you heard?[26 - Триада. А я уже заплатил долги, ты разве не слышал? (англ.)]

Харри внимательно посмотрел на ничего не выражающее лицо мужчины. Мимика – точнее, ее отсутствие, – возможно, и напоминала азиатскую, но у китайцев ни овал лица не такой, ни цвет кожи. Монгол, что ли?

– So what do you want from me?[27 - Ну так что тебе от меня нужно? (англ.)]

Ответа не последовало. Это скверно, потому что, вероятнее всего, означает: мужчина явился не для того, чтобы что-то требовать. А для того, чтобы что-то сделать.

Харри встал и обошел его полукругом, чтобы подобраться сбоку. Приставив револьвер к виску незнакомца, он засунул левую руку в карман его пиджака. Прежде чем наткнуться на бумажник и вытащить его, пальцы ощутили холод револьверной стали.

Харри отступил на три шага.

– Let’s see… mister Jussi Kolkka. – Харри поднес кредитку «Американ экспресс» к свету. – Finnish?[28 - Ну-ка, посмотрим. Мистер Юсси Колкка. Финн? (англ.)] Финн? Тогда, может, ты норвежский понимаешь?

И снова не получил ответа.

– Ты бывший полицейский, да? Когда я видел тебя в зале прилета в Гардермуэне, я подумал, ты из наркоотдела. Откуда ты узнал, что я прилетел именно этим рейсом, Юсси? Ничего, что я с тобой так запросто – Юсси? По-моему, это более естественно – обращаться на «ты» и по имени к парню, который стоит перед тобой, вывесив член наружу.

В ответ послышалось харканье, и вылетевший плевок, вращаясь в воздухе, угодил Харри в грудь.

Харри скосил глаза на свою майку. Черный от жевательного табака плевок перечеркнул на ней букву О, так что на майке теперь было написано «Snow Patr?l».

– Норвежский, значит, понимаешь, – констатировал Харри. – Ну и на кого ты работаешь, Юсси? И чего тебе надо?

На лице Юсси не дрогнул ни один мускул. Кто-то в коридоре взялся за ручку двери, попытался открыть, выругался и ушел.

Харри вздохнул. Потом поднял пистолет – теперь тот был на одном уровне со лбом финна – и начал взводить курок.

– Ты, наверное, думаешь, что я обычный вменяемый человек, Юсси? Ну послушай, насколько я вменяемый. Мой беспомощный отец валяется тут на больничной койке, ты об этом узнал, и у меня появилась проблема. И ее можно решить только одним способом. К счастью, ты вооружен, значит, я могу сообщить полиции, что это была просто самооборона.

Харри отвел курок еще дальше. И почувствовал, как к горлу подступает знакомая тошнота.

– Крипос.

Харри зафиксировал курок:

– Repeat?[29 - Повтори? (англ.)]

– Я из Крипоса. – Юсси выдавил из себя фразу по-шведски с тем финским акцентом, который так любят воспроизводить рассказчики анекдотов на норвежских свадьбах.

Харри вытащил из бумажника удостоверение и недоуменно уставился на него. В самом деле, мужчина, стоящий перед Харри, состоял в штате норвежской криминальной полиции – Крипос, центральной службе со штабом в Осло, которая курировала, а как правило, и осуществляла расследование убийств по всей стране.

– Какого черта от меня нужно Крипосу, интересно знать?

– Бельмана спроси.

– А кто такой Бельман?

Финн издал какой-то короткий звук, не то кашель, не то смех:

– Комиссар Бельман, чтоб ты знал, бедняжка. Мой шеф. А сейчас сними с меня наручники, cute boy[30 - Красавчик (англ.).].

– Черт, – выругался Харри и вновь взглянул на удостоверение. – Черт, черт.

Он бросил бумажник на пол и поддал его ногой к двери.

– Эй, алло, послушай!..

Крик финна затих за спиной. Харри захлопнул дверь и пошел по коридору к выходу. Встреченный им медбрат, тот самый, что заходил к отцу, улыбнулся и кивнул, поравнявшись с Харри. Тот бросил ему ключик от наручников.

– Там у вас в сортире какой-то эксгибиционист, Алтман.

Медбрат машинально поймал ключ обеими руками. Идя к выходу, Харри почувствовал на себе его недоумевающий взгляд.

Глава 9

Пропасть

Было без четверти одиннадцать вечера. Девять градусов тепла, и Марит Ульсен вспомнила, что, если верить прогнозу погоды, завтра будет еще теплее. Во Фрогнер-парке не видно ни души. Что-то в открытом бассейне перед ней заставило ее подумать о судах на приколе, о покинутых жителями рыбацких поселках, где ветер свистит в стенах домов, и о закрытых на зиму парках аттракционов. Отрывочные воспоминания из детства. Точно утонувшие рыбаки, появлявшиеся на Трондхольме, что по ночам выходили из моря с водорослями на голове и мелкими рыбешками во рту и ноздрях. Призраки, которые не дышали, но иногда издавали хриплые, холодные чаячьи крики. Мертвецы с размокшими, раздувшимися конечностями, они застревали в ветках прибрежных кустов, но все равно с треском ломились вперед, по направлению к одинокому дому на Трондхольме. На острове, где жили бабушка и дедушка. Где она сама лежала в детской и дрожала от страха. Марит Ульсен дышала. Все еще дышала.

Внизу было безветренно, зато здесь, наверху, на десятиметровой вышке для прыжков в воду, порывы ветра ощущались очень сильно. Марит чувствовала, как стучит у нее в висках, в горле, в промежности, в каждой клеточке ее тела пульсировала кровь, свежая и живительная. Как прекрасно жить. Поднявшись по всем ступенькам лестницы на вышку, она даже почти не запыхалась, она только чувствовала, как колотится сердце, эта верная мышца. Марит посмотрела вниз, в пустой бассейн. Лунный свет придавал ему почти неестественный голубоватый оттенок. На часах в другом конце бассейна стрелки застыли на десяти минутах шестого. Время остановилось. Она могла слышать город, видеть огоньки машин на Киркевейен. Так близко и тем не менее так далеко. Слишком далеко, чтобы кто-то мог ее услышать.

Она дышала. Но все равно что умерла. Вокруг ее шеи была намотана веревка, толстая как канат, Марит могла слышать крики чаек, привидений, к которым ей вскоре суждено присоединиться. Но о смерти она не думала. Она думала о жизни, о том, с каким удовольствием теперь стала бы жить. Думала обо всех больших и маленьких делах, которые бы она сделала. Она бы отправилась в страны, которых никогда не видела, смотрела бы, как взрослеют ее племянники, увидела бы, что мир наконец одумался.

Сначала был нож, лезвие, блеснувшее в свете уличных фонарей, приставленное к ее горлу. Говорят, страх придает силы. У нее он все силы украл. Мысль о стали, которая будет кромсать ее тело, превратила Марит в дрожащую безвольную тряпку. И когда он приказал ей перелезть через забор, она не смогла – упала и осталась лежать, как мешок, лежала, а по щекам ее текли слезы. Потому что она знала, что произойдет дальше. И что она не сможет этому помешать, что будет делать все, только чтобы ее не резали этим ножом. Потому что ей так хочется пожить хоть немного еще. Еще несколько лет, еще несколько минут – та же арифметика, та же слепая, безумная логика, которая движет всеми людьми.

Марит заговорила, она хотела объяснить, что не может перелезть через забор, она забыла, что ей было приказано молчать. Нож ужалил ее, как змея, заполз ей в рот, повернулся так, что хрустнули зубы, а потом его вытащили. Кровь хлынула сразу. Человек что-то прошептал из-под маски, а потом пинками погнал ее вдоль забора. К месту за кустами, где в заборе была дырка, в которую он ее и протолкнул.

Марит Ульсен проглотила кровь, по-прежнему наполнявшую ее рот, и посмотрела на трибуны внизу. Они тоже словно купались в синем свете луны. Такие пустые, это закрытый судебный процесс, без публики и присяжных, только судья. Казнь без зевак, один лишь палач. Последнее выступление перед публикой, которое никто не удостоил своим присутствием. Марит Ульсен подумала, что в смерти ей, как и в жизни, не хватает популярности. А сейчас она и говорить не могла.

– Прыгай.

Она видела, как красив парк, даже сейчас, зимой. Ей хотелось, чтобы часы в дальнем конце плавательного бассейна шли и она могла бы видеть секунды жизни, которые ей удалось сейчас украсть.

– Прыгай, – повторил голос.

Должно быть, он снял с себя маску, потому что голос изменился, и Марит узнала его. Она обернулась и потрясенно уставилась на него. И почувствовала удар ногой в спину. Она закричала. Она больше не чувствовала опору под ногами, на какое-то мгновение став невесомой. Но земля тянула к себе, тело ускорило падение, и Марит успела заметить, как стремительно приближаются бело-синие фарфоровые плитки бассейна; еще мгновение – и она размозжит о них голову.

На высоте трех метров над дном бассейна веревка, обмотанная вокруг шеи Марит Ульсен, натянулась. Это была старинная веревка, сплетенная из лыка липы и вяза, такие не растягиваются. Большое тело Марит Ульсен нимало не замедлило падения и, оторвавшись от головы, глухо ударилось о дно бассейна для прыжков в воду. А голова и шея остались висеть на веревке. Крови было немного. Потом голова выскользнула из петли, упала на синий спортивный костюм Марит Ульсен и, стуча, покатилась по плиткам.

А потом в бассейне снова стало тихо.

Часть вторая

Глава 10

Самоедство

Было три часа ночи, когда Харри отказался от идеи заснуть и встал.

Он включил кран в кухне и, подставив под струю стакан, держал его там, пока вода не стала переливаться через край, холодя запястье. Скула болела. Он не отрываясь смотрел на две фотографии, прикрепленные над разделочным столом.

На одной фотографии, с неряшливыми полосками от сгиба, была Ракель в голубом летнем платье. Но, судя по осенним цветам листвы, снимок был сделан не летом. Ее черные волосы ниспадали на открытые плечи. Взгляд словно искал кого-то по ту сторону объектива – возможно, фотографа. Может, это он сам ее фотографировал? Странно, что он не помнит.

На другом снимке был Олег. Харри снимал его на мобильный телефон на «Валле Ховине»[31 - «Валле Ховин» – ледовый стадион в Осло.] во время тренировки конькобежцев прошлой зимой. Олег был тогда еще совсем тощий мальчишка, но если бы он продолжил тренироваться, то красная трикотажная форма вскоре сидела бы на нем как влитая. Что-то он сейчас поделывает? Где он вообще? Смогла ли Ракель создать для него дом там, где они сейчас, дом, в котором они могут чувствовать себя в большей безопасности, чем здесь, в Осло? Появились ли в их жизни какие-то новые люди? Называет ли Олег его хоть иногда по-прежнему папой, когда забудется или устанет?

Харри закрыл кран. Коленка уперлась в дверцу мойки. С той стороны дверцы шепотом звал «Джим Бим».

Харри натянул брюки и майку, вошел в гостиную и включил «Kind of Blue» Майлза Дэвиса. Это был оригинал записи, еще до обработки, – записывающее оборудование в студии работало с легким отставанием, что придавало звучанию оттенок нереальности.

Харри немного послушал, потом прибавил звук, чтобы заглушить этот шепот с кухни. Закрыл глаза.

Крипос. Бельман.

Он никогда не слышал это имя. Конечно, он мог бы позвонить Хагену и справиться, но был не в силах. Поскольку догадывался, что услышит. Пусть все остается как есть.

Харри дослушал до последней песни, «Flamenco Sketches», и сдался. Поднялся и пошел из гостиной в коридор. В коридоре повернул налево, сунул ноги в «мартенсы» и вышел на улицу.

Он нашел папку под дырявым мусорным пакетом. Всю ее обложку покрывало нечто похожее на застывший гороховый суп.

Харри уселся в удобное зеленое кресло с подголовником и, дрожа от холода, принялся за чтение.

Первую женщину звали Боргни Стем-Мюре, тридцати трех лет, родом из Левангера. Одинокая, бездетная, проживала в районе Сагене в Осло. Работала стилистом, имела большой круг общения, особенно среди парикмахеров, фотографов и журналистов из модной прессы. Часто ходила по ресторанам, и не только самым «правильным». Помимо этого, любила природу и загородные прогулки – как пешком, так и на лыжах.