– Деньги верни.
Ему без возражений отсчитали купюры.
Когда Никита отошел от прилавка, увалень вслед отчетливо сказал:
– Зря ты так. Хорошая рыба у нас, свежая.
Маевский пожал плечами:
– Рыба, может, и свежая. А вот ты давно протух.
«Вах! Красиво выразился, слушай», – мысленно сказал он себе, перейдя к соседнему продавцу.
– Два кило черной трески, пожалуйста, – вслух попросил он, посмеиваясь.
Айнур испепелила его взглядом: опоздал на полчаса! Ее помешательство на пунктуальности раздражало. Зачем тебе продукты на кухне ровно к одиннадцати? У тебя что, прямой эфир с участием кинзы и баклажанов?
Но, увидев тушку кролика, Айнур смягчилась. Разложила розово-белого кроля на доске, рассматривая его с явным удовольствием, нависла над ним – будто хирург над пациентом, приготовленным к операции. Потянула носом, взмахнула разделочным ножом и точным движением отхряпала мохнатую лапку.
Маевский притулился в углу и стал наблюдать, как Айнур готовит.
Рыбу она сунула в духовку, широко и свободно обернув фольгой; замаринованный кролик временно упокоился в толстостенном чугунке. Айнур щедро сыпанула чечевицу, промыла, залила бульоном. Не успел бульон закипеть, она уже обжаривала в сковороде злой чеснок, отправляла к нему сельдерей, морковь, зачем-то кабачок («Не надо кабачок!» – мысленно вскричал Маевский, но его, конечно, никто не услышал, а если бы и услышал, то не послушал), а затем всё это соединилось в одной кастрюле и божественный дух поплыл по квартире.
– А что это ты в кухне, сударь мой? – удивился Гройс, появившись в дверях.
Маевскому у старика был отведен свой угол: комнатушка размером с чулан. Некогда просторная квартира много лет назад была поделена на закутки. Новый владелец выкупил их и сшил лоскуты в целое, но анатомически неверное: квартира не приобрела прежнего вида. Просторные гостиная и спальня остались в компании прибавочных комнат, которые выглядели как недокормленные сироты при барине. Маевский до сих пор путался в их количестве. К тому же неуемный старикан то и дело затевал перестановку, и гардеробная превращалась в кладовку, а кладовка – в библиотеку. «Сраный Хогвартс! – ругался про себя Маевский. – Слава богу, хоть лестниц вам не завезли».
– Супчика жду, – с кротким видом проговорил он.
Соврал, конечно. Смотреть, как Айнур занимается обедом, было сродни медитации. Собственно, Маевский и сам кашеварил неплохо. Но Айнур умела как-то договариваться со всеми этими кроликами, бараниной, креветками, рыбой, перловкой, мукой – словом, абсолютно со всем, что попадало на ее стол, – и любое блюдо готовилось у нее молниеносно. Да хоть картошку взять! Почему она у Маевского варится полчаса, а у Айнур – двенадцать минут? Как такое возможно? Никита даже эксперимент проводил: утащил из поддона у Гройса три картофелины и дома сварил с таймером. И что же! Тридцать минут, как и было предсказано.
Чертовщина какая-то.
– Михаил Степанович, накрываю? – спросила девушка.
– Да, Айнур, спасибо.
Обедал Гройс всегда один. Айнур исчезла в гостиной с подносом, вернулась, молча поставила перед Маевским полную тарелку и ушла.
Он съел восхитительный овощной суп с чечевицей и, только помыв за собой посуду, понял, что не почувствовал никаких кабачков.
– Никита, надо отвезти гостинец Верману, и можешь быть свободен.
Гройс вынес в прихожую небольшого формата картину, уже упакованную.
– Понял-принял! – Маевский подхватил картину под мышку. – Завтра как обычно?
– Да, к девяти. В половине десятого у меня китайский изверг. Полагаю, должны успеть за полчаса?
– Уложимся. Всего доброго, Михаил Степанович!
– До свиданья, Никита.
Маевский захлопнул входную дверь, обернулся и увидел незнакомого парня лет двадцати: высокого, очень бледного, с густой шапкой черных волос. Тот стоял возле фикуса в кадке и смотрел прямо на Никиту.
Взгляд этот Маевскому крайне не понравился. В нем плескалось тихое ровное безумие.
Он осторожно прислонил картину к стене, не спуская глаз с чужака, и выпрямился.
– Ты как сюда попал?
Надо было понять, каким образом эта сволочь прорвалась через домофон и консьержа.
Он не ждал честного ответа, но парень неожиданно подался вперед, вытянул шею с острым кадыком в порезах.
– Люди вошли. – Голос у него был глуховатый, безразличный. – Я за ними.
– Другого места себе не нашел? – сохраняя внешнее дружелюбие, поинтересовался Маевский.
– Мне не надо другое. Мне надо это.
– Зачем тебе это?
– Мне надо сюда, – со странным упрямством повторил парень и шагнул навстречу Никите.
«Сам нарвался, урод», – мысленно сказал Маевский с удовлетворением человека, собирающегося почесать кулаки о другого человека. Он планировал для начала спустить козла с лестницы, а затем вбить в него очень крепко, что в будущем ему следует как можно дальше обходить дом, где живет Михаил Гройс. А еще лучше – не только дом, но и квартал. Ширяться можно и на Юго-Западной, и, допустим, в Сокольниках. Чем плохи Сокольники? Замечательный парк: прилег в розарии – и торчи сколько душе угодно.
Щелкнул замок за спиной, на площадку высунулся старикан.
– А я-то думал, мне почудились голоса… Вот так дела!
– Вернитесь, пожалуйста, в квартиру, – мягко попросил Маевский. – Молодой человек уже уходит. Я его провожу.
Наркоман перевел взгляд на Гройса и с судорожным вздохом сказал:
– Вы простите, что без звонка… Не знаю, где телефон. Нет, телефон знаю… Зарядка, понимаете… Все до одной куда-то… И сразу разрядился в ноль. Довольно нелепая ситуация.
– Митя, что случилось? – Гройс нацепил очки и вглядывался в юношу. – Выглядишь ты нездоровым, прости за прямоту. Заходи, я пока отцу позвоню…
Он прошаркал в квартиру, оставив дверь распахнутой. Маевский застыл как дурак. Картина съехала ему под ноги и упала с мягким стуком.
– Папы больше нет, – вслед Гройсу сказал парень. И глядя на изумленное лицо старика, добавил как-то совершенно по-детски: – Я уже много раз ему звонил. Он не отвечает. Значит, он правда умер.
* * *
Айнур принесла горячий сладкий чай, поставила перед Митей. И ушла – но не исчезла, а встала за распахнутой дверью. В полумраке коридора ее фигура казалась лишь более плотной тенью, чем остальные. Позовешь – появится Айнур. Промолчишь – как будто ее здесь и не было.
Маевский, подобной деликатностью не отличавшийся, пристроился на стуле в углу. Как пес, которого в дом никто не приглашал, но раз он тут, не выгонять же славную псину. Парень Маевскому по-прежнему не нравился, и сел он с таким расчетом, чтобы перехватить его, вздумай тот дотянуться до старика.
– Митя, мне очень жаль, – сказал Гройс.
Расстроенным он не выглядел. А вот потрясенным – да.
Маевский не мог знать, что Гройс поражен совпадением. Буквально час назад в разговоре с Айнур он рассказал про Селиванова – и вот его сын сидит перед ним и сообщает о смерти отца. А ведь он не вспоминал Петю… Сколько? Года два, не меньше. Они встречались-то в последний раз пять лет назад…
– Митя, похороны уже были?
Тот молча кивнул.
– Когда он скончался? И от чего – инсульт, сердце?
– Он застрелился, – сказал Митя и придвинул к себе кружку.
После чего начал сосредоточенно, маленькими глотками пить горячий чай.
– Застрелился? – изумленно повторил Гройс. – Петр Алексеевич покончил с собой?
Парень неожиданно усмехнулся.
– Невероятно, да? Я тоже не мог поверить. Но знаете, Михаил Степанович, он подошел к делу со своей обычной основательностью. Оставил записку и пустил пулю в висок. Он мне как-то рассказывал, что самоубийцы, выбирающие веревку, часто остаются в живых, однако могут стать глубокими инвалидами. Себе он такого варианта не оставил.
– Я и не знал, что у него есть оружие…
– У папы его и не было. Он позаимствовал пистолет из хозяйского сейфа. Наградной «Бердыш». Самозарядный, может стрелять патронами калибра девять на восемнадцать, девять на девятнадцать и семь на двадцать пять. Александру Ивановичу Левашову, главе семьи, его вручили за какие-то заслуги по оздоровлению сотрудников МВД. Зачем я это помню, Михаил Степанович?
– Айнур, будь добра, принеси нам что-нибудь, – попросил Гройс, сидевший спиной к двери, не повышая голоса.
Маевский поднял брови, озадаченный расплывчатостью формулировки. Однако у Айнур никаких затруднений не возникло. Не прошло и минуты, как на столе перед Гройсом и его гостем появилась запотевшая бутылка водки и две стопки.
Старик разлил водку, поднял стопку и выпил, не говоря больше ни слова. Так же поступил и Митя. Глотнув водки, он некоторое время сидел, оцепенело уставившись перед собой, а затем мотнул головой и потер щеки, словно человек, приходящий в себя после тяжелого сна.
– Расскажи, что произошло, – попросил Гройс.
На бледном лице Мити стал заметен румянец.
– Двенадцатого мая, около часу дня, отец ушел в свою комнату. Когда именно он взял пистолет, сказать трудно: Александр Иванович редко проверяет сейф. Очевидно, отцу был известен код от сейфа, как было известно совершенно всё в этом доме. Лида называла его домовым эльфом. Он заперся в комнате, лег на кровать и… Звук выстрела услышала Лида. Она позвала охрану, они взломали дверь и обнаружили… папу. – Митя вскинул голову, глаза у него блеснули. – Вы понимаете, как всё это не похоже на отца? Но речь не об этом. В том, что он покончил с собой, нет никаких сомнений. Однако есть кое-что другое. Он очень изменился за последний месяц. Самое главное – гадалка! Это необъяснимо, это не лезет ни в какие ворота! Я ее даже не видел, вы понимаете? Никаких контактов не осталось, исчез человек, как не было, а ведь она на записях с камер сохранилась, мне Лида показывала, ей пришлось, потому что я чуть с ума не сошел…
– Подожди, Митя, подожди, – остановил его Гройс. – Давай по порядку.
Тот перевел дух.
– В апреле отец первый раз упомянул о ней. О гадалке. Мы встретились в кафе, как обычно. Вы же знаете: он человек привычки. Он был очень оживлен. То и дело посмеивался, – как я сначала подумал, над моими рассказами о студентах, но потом заметил, что он смеется невпопад. Я спросил отца, что привело его в такое хорошее расположение духа. Он посмотрел прямо на меня и улыбнулся… Михаил Степанович, я такой странной улыбки у него никогда не видел прежде.
– Я вообще не знал, что Петр умеет улыбаться, – проворчал старик. – В моем присутствии он мог извлечь из себя только сухой смешок, не меняясь в лице. Да и то это давалось ему с большим трудом.
Митя, не удержавшись, улыбнулся этому описанию. И Маевский вдруг увидел его совсем другим. Парень был старше, чем ему показалось: не двадцать, скорее, двадцать пять. Всё в его лице было некрасивым: длинный кривой подбородок, обрубленный на конце, сросшиеся густые брови на разной высоте, нос, извилистый, словно он от лба долго пытался найти дорогу к верхней губе и не сразу выбрал правильный путь… И при всех этих неправильностях его лицо казалось цельным. Как будто только такой нос или только такие брови и могли существовать на нем.
– Да, папа был мужчина серьезный.
Гройс снова разлил водку по стопкам.
– За твоего отца, – сказал он. – Светлая память. Самоотверженный был человек. Никита, хватит сидеть в стороне, присаживайся к нам. Это – Дмитрий Петрович, сын моего знакомого, ученый, между прочим… Митя, это Никита, мой водитель.
Никита пожал протянутую широкую ладонь.
– И что же отец тебе ответил? – спросил Гройс.
– Он сказал: «Я повстречал человека, который изменит наши жизни. Сначала мою, а затем твою». Я решил, что наконец-то папа нашел женщину, но он отмахнулся от меня: «Тебе бы только о любви! Это всё сущая глупость рядом с моей находкой. Она бесценна, Митя». Я его спросил, что же это такое. А он прищурился и спрашивает с таким, знаете, детским лукавством: «Ты веришь в гадалок?» Я едва не поперхнулся. Папа – и гадалки? Он всю жизнь высмеивал эту паранормальную ерунду. Папа – человек цифр.
– Потомственный бухгалтер, как он однажды сказал о себе, – пробормотал Гройс.
– Я ответил, что в гадалок верю, потому что регулярно встречал этих дам у вокзалов, пока их полиция не разогнала. А вот в правдивость их гаданий – нет. Тут отец стал еще веселее. «Напрасно, – говорит, – напрасно! Одна гадалка раскинула карты и пообещала, что нас ждут богатство и слава. Слава достанется тебе, а богатством я, конечно, поделюсь». Ну, я спросил, чувствуя себя довольно глупо, можно ли ей верить. Отец так и вскинулся: «Ни в коем случае! Она только и делает, что лжет. Но я – счастливое исключение. Для меня – только правда и ничего, кроме правды».
– Да, это не слишком-то похоже на его манеру выражаться…
– Повторюсь, он был очень возбужден. Похлопал меня по руке, сказал ласково: «Митя, некоторым предсказаниям можно и нужно верить. Подробности излишни, но когда всё сбудется, ты узнаешь первым».
– Что было дальше?
– В последний раз мы с ним виделись за полторы недели до его смерти. Отец был не в таком приподнятом настроении, как в предыдущую нашу встречу, и очень погружен в свои мысли. Вы же знаете, он всегда был внимателен ко мне. Так вот, мне показалось, что он меня едва слушает. А я рассказывал ему, что планирую отпуск, и попросил у него денег взаймы. Он обещал полгода назад, что поможет с оплатой поездки.
Маевский про себя хмыкнул. «Здоровый лоб ездит отдыхать на деньги папаши. Ай, красава!». Однако вызвать в себе раздражение к Мите больше не получалось.
– И вдруг отец как-то сморщился и говорит: «Прости, Митя, но денег нет». Я сначала даже не понял. «Я всё потратил», – сказал он. А там была большая сумма, и поймите меня правильно, я считаю, что папа может распоряжаться деньгами как ему вздумается… Но при его экономности это было так странно! Я не удержался, спросил, на что именно. Он как-то занервничал и ответил: «Позже, всё позже. Прости, но пока твоим отпуском придется пожертвовать». Меня словно за язык кто-то дернул. «Это как-то связано с твоей гадалкой?» Он помедлил и кивнул. Тут мне стало не по себе, потому что отдать деньги гадалке – это настолько не похоже на отца, что даже представить нельзя! Я встревожился всерьез, но не из-за отпуска, вы понимаете? А потому что это какая-то глупость несусветная! Но он очень строго пресек мои расспросы. А через полторы недели застрелился.
– Что было в записке? – спросил Гройс.
– «Митя и остальные, простите. Устал». Михаил Степанович, я не сомневаюсь, что эта женщина каким-то образом причастна к его смерти. Она что-то такое с ним сделала… Он очень изменился в последний месяц. Однажды бросил: «Кто бы мог подумать, что к счастью нас с тобой приведет гадалка!» Я уверен, он отдал ей все свои сбережения. На его счетах пусто. Но дело не в деньгах, они меня меньше всего интересуют. Я хочу понять, что между ними было. Как она повлияла на него? Как ей удалось так легко подчинить его себе?
– Хотите отомстить? – не выдержал Никита.
Митя взглянул на него с удивлением.
– Отомстить? – Он будто пробовал незнакомое слово на вкус. – Нет, я хочу узнать, что произошло с отцом. Почему он застрелился? Мне не дает покоя этот вопрос. Если бы он просто чувствовал себя обманутым, он бы так не поступил.
– Почему?
– У него же есть я, – с тем же удивлением объяснил Митя. – Должно было случиться что-то… невыносимое, чтобы отец пошел на такой шаг. Мне очень трудно жить, не зная, что это. Михаил Степанович, я к вам поэтому и пришел.
– Не вполне понимаю, – нахмурился Гройс.
Митя поднялся, подошел к окну, ссутулившись и сунув руки в карманы. Никита и Гройс молча ждали.
Наконец он обернулся.
– Я почти уверен, что знаю, о ком идет речь. Сам я никогда не видел этой женщины. Ее имя Марианна – может быть, не имя, а этот… рабочий псевдоним. Появилась она в самом начале апреля, и по датам все совпадает: в апреле отец как раз заговорил о гадалке. Думаю, слово «таролог» он просто не смог бы из себя выдавить. Она приходила к Анастасии Геннадьевне, хозяйке дома. Это, если можно так выразиться, их семейный таролог. Я расспросил Лиду, и она вспомнила, что видела с ней отца. Видимо, он разговорился с этой женщиной, и она произвела на него сильное впечатление.
– Возможно, – согласился Гройс. – Ты поговорил с ней?
