– Тогда завтра, прямо с утра, поезжай в «Мейнбочер», – принялась наставлять ее Пегги – точь-в-точь учительница, терпеливо внушающая что-то тупому и нерадивому ученику. – Купишь там в точности такое же платье, а счет пришлешь в офис Бену. Ты ведь не против, нет, Бен?
– Буду просто в восторге, – ответил Бенджамин.
– Так мы идем обедать или нет? – живо осведомилась Пегги.
– Какой, к черту, может быть обед, когда я в таком виде! – От избытка чувств Джоан шепелявила еще больше, чем обычно. – Никуда я не пойду! Эрик, вези меня домой!
– Слушаюсь и повинуюсь, дорогая, – ответил актер. – Очень мудрое решение.
– Еще раз прошу прощения, – тем же тоном, что и прежде, произнесла Пегги. – Мне очень жаль.
– Ничего тебе на самом деле не жаль, – огрызнулась Джоан. И бросилась вон из комнаты, стараясь прикрыть ладонями пятно, которое к этому времени разрослось уже совсем безобразно и приняло очертания Южной Америки, какой ее изображают на картах, но только на розовом фоне.
Актер покосился на Пегги, безмятежно застывшую у окна. На улице начало смеркаться. Она стояла в изумительном обрамлении пейзажа – наливавшегося густой синевой неба, огоньков на реке и мосту, кварталов Куинса. Затем актер перевел взгляд на Бенджамина и одарил его еле заметной заговорщицкой улыбкой, понимающей улыбкой целиком солидарного с ним мужчины. Потом пожал плечами, слегка поклонился и двинулся следом за Джоан.
– Ужас, правда? – сказала Пегги. – Придется нам с тобой обедать сегодня вдвоем. Посидим так тихонько да уютненько, ты да я. Мистер и миссис Федровы, дружная парочка.
– Пошли отсюда, – сказал Бенджамин. Он в жизни своей не ударил женщины. И ему вовсе не хотелось начинать сейчас – тем более со своей жены и на глазах сорока друзей и знакомых.
– А мне хочется выпить еще… – капризно, как маленькая девочка, протянула Пегги. Точь-в-точь ребенок, выпрашивающий еще одну порцию мороженого с содовой. – Ведь я пролила свой вермут.
– Выпьешь в ресторане, – сказал Бенджамин, крепко ухватил жену за локоть и повел через комнату к выходу. По дороге Пегги вежливо улыбалась всем и каждому. Маленькая девочка, словно говорившая присутствующим: я замечательно провела время, спасибо вам, мэм, и вам, сэр, и вам тоже. И вот наконец они оказались на улице, и Бенджамину не пришлось знакомить жену с Ли.
Какое-то время они почти в полном молчании шагали бок о бок к ресторану. Уже окончательно стемнело. Пегги еле слышно мурлыкала какую-то мелодию.
– «Мейнбочер»… – сказала она вдруг. – Боюсь, это платьице обойдется тебе минимум в триста пятьдесят долларов.
– Детский, совершенно дурацкий поступок! – буркнул в ответ Бенджамин.
– Но ведь это случайность, дорогой, – сказала Пегги. Личико ее уже не казалось замкнутым. Напротив – словно раскрылось и расцвело, как тюльпан под лучами утреннего солнца.
– Как же, случайность! – воскликнул Бенджамин. – Меня не проведешь!
– Как раз тебя, дорогой. – И Пегги нежно сжала его руку. – Тебя я и провела.
– Что очень некрасиво с твоей стороны, – заметил Бенджамин.
– Разве? – весело откликнулась Пегги. – Ты предпочел бы, чтоб я вызвала ее на дуэль?
– Да я до нее и пальцем ни разу не дотронулся!
– А я слышала совсем-совсем другое, – сказала Пегги.
– Эта чертова дура Сьюзан! – в сердцах буркнул Бенджамин.
– Некрасиво говорить так о члене своей семьи, пусть даже бывшем, – заметила Пегги.
– Говорю тебе, я до нее ни разу не дотронулся, – повторил Бенджамин. – Хочешь верь, хочешь нет.
– О, бедная, несчастная девушка!
– Хочешь знать, почему у нас с ней ничего не было?
– Ну, раз уж так не терпится, валяй выкладывай!
– Да просто потому, что она мне не позволяла. Она не имеет дел с женатыми мужчинами.
– Ну и дурочка, – сказала Пегги. – Ничего, сегодня она получила хороший урок. – И она похлопала Бенджамина по руке. – А что касается тебя, то к чему волочиться за девушками, которые не имеют дел с женатыми мужчинами, верно, малыш? – И Пегги захихикала. Выглядела она просто чудесно – эдакая озорная восемнадцатилетняя девчонка. – «Какой, к черту, может быть обед, когда я в таком виде?» – протянула она, в точности копируя манеру и голос Джоан, даже ее шепелявость.
Бенджамин резко остановился. Потом откинул голову назад и громко расхохотался. Он стоял на улице посреди тротуара и буквально покатывался со смеху. Пегги присоединилась к нему, и они хохотали долго, безудержно, непрерывно, до полного неприличия и изнеможения, хохотали до слез. А когда наконец отсмеялись, он отвел ее в ресторан обедать, и они чудесно провели время. Ели, пили и болтали о миллионе самых разных вещей. Словно влюбленные, которые лишь недавно поняли, что влюблены, и у которых еще не было времени наговориться всласть.
Во вторник он играл со Стэффордом в теннис. Игра шла на равных, за каждым осталось по два сета. После чего решили пообедать – все вместе, Бенджамин с Пегги и Стэффорд с Ли. Все очень понравились друг другу, и до свадьбы Ли со Стэффордом они встречались не реже двух-трех раз в неделю.
Они с Пегги присутствовали на скромной брачной церемонии. И ни один из них никогда не заговорил о его романе с Ли, хотя Бенджамин был уверен: Пегги все же догадывается – между ним и Ли что-то было. А потом, вскоре после медового месяца, Ли вдруг намекнула, что не прочь продолжить отношения. Но Федров четко и ясно дал понять: такое просто невозможно, между ними все кончено. Решение далось ему нелегко. Он знал: будут в его жизни моменты, когда он горько и искренне пожалеет об этом высоконравственном решении. Возможно, даже больше, чем обо всех своих грехах, вместе взятых. Но он не собирался заниматься любовью с женой человека, который стал его лучшим другом и которым он так восхищался.
С тех пор эти две пары стали просто неразлучны. И никаким цинизмом, даже с учетом того, что было в прошлом, там и не пахло. Дружбы порой строятся и на куда более шаткой основе. Все четверо съездили в Европу вместе с детьми. Два-три раза в неделю Федров играл со Стэффордом в теннис; их уже почти автоматически включали в каждый список приглашенных к общим знакомым. Женщины вместе посещали театры и художественные выставки; вместе тревожились о заболевших детях. И именно Стэффорд в 1950 году предложил Федрову купить дом на Лонг-Айленде, который некогда принадлежал предкам Стэффорда.
1964 год
Ли с Федровым услышали возбужденные крики. Доносились они с поля. Вздымая тучи пыли, бэттер мчался к третьей базе.
– Тогда, наверное, увидимся вечером, – сказал Федров, откинулся на спинку скамьи и окинул восхищенным взглядом длинные изящные ноги в открытых светло-синих сандалиях. – И Пегги, просто уверен, захочет пойти.
– Что ж, – сказала Ли, – мое дело предупредить, а там как знаешь. Но может получиться еще хуже, чем две недели назад.
– Хуже не может, – ответил Федров.
Две недели назад, в субботу, на вечеринке у Стэффордов среди гостей разгорелся спор о немецкой пьесе «Депутат». Спектакль вызвал настоящую сенсацию в Нью-Йорке. И не только там, но и в любом другом городе и театре, где его показывали. А все потому, что в нем была предпринята попытка осудить папу римского Пия XII за то, что тот в свое время не подверг публичному осуждению массовые убийства евреев нацистами. Среди приглашенных оказалась дама лет сорока, соседка Стэффордов. То была тощая плоскогрудая женщина в совершенно чудовищном ядовито-зеленом платье и с выпученными глазами, какие бывают у людей с больной щитовидкой. Муж этой дамы почему-то почти всегда отсутствовал по уик-эндам. И почему-то в гости ее приглашали редко, да и то скорее всего из жалости. Как-то раз, проведя вечер в ее компании, Федров понял почему. Он также понял, отчего ее муж предпочитает уезжать из города по уик-эндам. Звали ее Кэрол-Энн Хьюмс, в девичестве Фредерикс. Она была родом из Чарлстона, штат Калифорния, и обычно держалась тихо и скромно и старалась угодить всем и вся. От нее так и веяло скукой. И еще – чем-то тупым и непрошибаемым, точно железобетон.
Но Стэффорд просто не выносил вида страдающих, брошенных, отвергнутых кем-то людей и взял себе за правило заботиться о разного рода социальных калеках – разведенных дамочках, грубых мужчинах с непомерными политическими амбициями, безвкусно одетых нуворишах, которые почему-то непременно являлись со своими совершенно невыносимыми отпрысками. И всегда, на всех этих сборищах, непременно присутствовала миссис Хьюмс. Нет, не то чтобы Стэффорд был прирожденно радушным хозяином. Ему в отличие от Ли никогда бы не пришло в голову рассуждать на тему того, удалась ли сегодняшняя вечеринка или нет. Поток людей, проходивших через его гостиную и сидевших хоть однажды за его столом, вовсе не воспринимался Стэффордом как явление, которое другие назвали бы вечеринкой. Люди были средой его обитания, его учителями и учениками одновременно, объектами его постоянной заботы. А в том случае, если он был знаком с ними близко, – сферой его ответственности. Он был богат духом, не только деньгами и материальными благами, и его гостеприимство распространялось равно на всех.
В самый разгар спора о немецкой пьесе миссис Хьюмс вдруг заявила, что это просто стыд и позор – показывать такой спектакль на нью-йоркских подмостках. Она даже не была католичкой, но считала папу Пия XII замечательнейшим и достойнейшим человеком. И еще она заявила, что нечестно и некрасиво критиковать давно умершего человека, который уже не может ни возразить, ни защититься.
Тут Пегги, тоже участвовавшая в этом споре, ополчилась на миссис Хьюмс.
– А вы-то сами этот спектакль видели? – спросила она.
– Нет, – отрезала миссис Хьюмс. – Я еще не настолько опустилась, чтоб посещать подобные зрелища. Но я читала критические статьи и заметки в газетах.
– А вам не кажется, что лучше все же сначала познакомиться с предметом разговора, а уж потом составлять суждение? – спросила Пегги, стараясь говорить как можно спокойнее и рассудительнее.
– Ничего подобного, – ответила миссис Хьюмс. – Пусть даже это действительно хорошая пьеса. Дело в самом предмете… – Она взмахнула тощей загорелой ручкой. – А весь мир уже давно устал от этой… так называемой темы, Пегги. И вы должны это признать.
Пегги обернулась к маленькому сутулому мужчине, сидевшему рядом с ней за столом. Фамилия его была Грогейм. Жена Грогейма работала учительницей в местной школе, а сам он – в городе, в фармацевтическом концерне, где разрабатывал рецепты лекарств. В Америку они переехали в 1949-м. До сих пор при упоминании событий в Европе лицо Грогейма искажалось от страха, а речь становилась сбивчивой и невнятной.
– Скажите, мистер Грогейм, – обратилась к нему Пегги, – вы устали от этой темы?
Мистер Грогейм выдавил растерянную улыбку и пожал плечами.
– Ну, со мной особый случай, дорогая, – ответил он. – И мне не хотелось бы… э-э… навязывать свое, чисто субъективное мнение…
– Скажи ей, Жан, – вставила миссис Грогейм, могучего телосложения женщина с копной седых волос. Лицом она походила на индианку – резко выступающие скулы, стоическое и решительное выражение. – Скажи все как есть.
– Нет, я не устал от этой темы, моя дорогая, – обронил Грогейм.
– Однако уверена, на свете полно людей, которые… – начала было миссис Хьюмс.
– А теперь объясните нам, почему вы не устали от этой темы, мистер Грогейм, – попросила Пегги.
– Ну… э-э… – Грогейм тихо и как-то смущенно усмехнулся. – Я пробыл три года в лагере.
– Расскажите миссис Хьюмс о ваших последних днях в этом лагере, – сказала Пегги.
Грогейм бросил на жену беспомощный взгляд.
– Скажи этой даме, – ободряюще кивнула миссис Грогейм.
– Они начали нас выводить, – пробормотал Грогейм. – Русские были уже совсем близко. Мы слышали залпы орудий. Нас повели куда-то. И шли мы пять дней и пять ночей.
– И сколько же человек участвовало в этом марше? – напряженно спросила Пегги.
Федров сидел молча, откинувшись на спинку стула. Он не решался вмешиваться в спор, чтобы не заводить Пегги, чтобы все приличия были соблюдены в этой уютной, освещенной свечами гостиной в доме на курортном побережье.
– Когда выводили, нас было пять тысяч человек, – ответил мистер Грогейм.
– И сколько из них дошли до конца? – неумолимо продолжала допрос Пегги.
– Четыре тысячи, – безжизненным голосом ответил Грогейм. Эти два слова точно осушили Атлантический океан, и через длинный стол в гостиной на Лонг-Айленде словно пролегла дорога скорби и смерти.
– Так вам по-прежнему скучна эта тема? – На сей раз Пегги обращалась к миссис Хьюмс.
– Считаю, что об этом давно пора забыть, – сказала миссис Хьюмс. Лицо ее раскраснелось. Возможно, она просто выпила лишку, для поддержания боевого духа. И тут ее, что называется, понесло. – Этим самым мы лишь причиняем друг другу боль. Что толку от подобных воспоминаний? Нет, сама я против евреев ничего не имею. Господи, да вам всем прекрасно известно, я просто обожаю Ли! Нет, я всего лишь хочу предупредить вас. Что сама лично слышала от очень многих своих друзей, прекрасных, честных людей, без предрассудков и с самыми либеральными взглядами… да что там от них, об этом на каждом углу твердят!.. И все говорят, что эта пьеса лишь пробуждает антисемитские чувства и настроения. Чувства, о которых люди давным-давно забыли. Так к чему будить все это? Пора бы, в конце концов, и забыть!
– Вы с вашими друзьями, видно, забыли о тех шести миллионах истребленных… – пробормотала сквозь гул возмущенных голосов Пегги. – А вот мистер Грогейм – не может.
Ярость и страсть, звеневшие в голосе жены, смутили Федрова. Сам он верил в полезность лишь тех споров, в ходе которых достигалась какая-либо практическая цель. И осуждение взглядов несчастной миссис Хьюмс вряд ли стоило таких эмоций. К тому же он, что, возможно, было довольно глупо с его стороны, вдруг почувствовал, что Пегги бросает тем самым вызов ему. Ему, мужчине, вместо которого вынуждена сейчас сражаться за дело и принципы, которые касались его, и только его.
Он также удивился, что Стэффорд, будучи хозяином, не вмешался, не положил разом конец этому дурацкому спору. Стэффорд сидел, откинувшись на спинку кресла, слушал, но сам никакого участия в разговоре не принимал. Видимо, он был не против, чтобы миссис Хьюмс получила хороший урок.
– И тем не менее, – упрямо продолжала миссис Хьюмс, – я просто хочу предупредить вас о том, что происходит. У меня есть свои источники информации, которые все вы, конечно, отвергаете. Я не имею ни малейшего понятия о том, кто из сидящих здесь еврей, а кто – нет. За исключением, разумеется, нашей милой и дорогой Ли. Но все вы, ньюйоркцы, не имеете ни малейшего представления о том, что происходит в стране.
– Кэрол-Энн, – вежливо обратился к ней Стэффорд и поднялся, – думаю, на этом пора бы и закончить.
Но ставшая центром внимания – наверное, впервые со дня свадьбы – и окончательно закусившая удила миссис Хьюмс вовсе не собиралась так легко сдаваться.
– Ведь все вы, – сказала она, обращаясь к Стэффорду и его гостям, – восхищаетесь совсем не теми людьми. Браните папу Пия, который спас всех нас от коммунизма, и одобряете папу Иоанна, который некогда сам был коммунистом…
– Кэрол-Энн, прекратите валять дурака! – резко одернула ее Ли.
– Знаю, всем вам хочется, чтобы я заткнулась! – воскликнула миссис Хьюмс. – Но говорю я это для вашей же пользы. И все эти ваши путаные идейки насчет негров…
«Ну вот вам, – подумал Федров, – приехали. От Аушвица к Миссисипи одна прямая дорога».
– Слышу, слышу это каждое лето, – продолжала миссис Хьюмс. – Да я сама с Юга, уж кому, как не мне, знать этих негодяев! Да они и сами ни за что не захотят жить с вами по соседству. Они вас терпеть не могут, им вовсе не хочется быть рядом. Они считают, что и пахнем мы как-то не так, по-другому. А мы, в свою очередь, считаем, что это от них пахнет не так.
– Кэрол-Энн, дорогая, – сказал Стэффорд. Наклонился и легонько чмокнул ее в лоб. – От тебя пахнет просто божественно! – Затем с серьезно-шутливой миной он обратился к окружающим: – Но лично я знал нескольких негров, от которых тоже пахло божественно. Лена Хорн, Дайян Кэрролл, Джозефина Бейкер…
– Ты надо мной насмехаешься, Джон, – плаксиво протянула миссис Хьюмс. Затем обернулась к гостям, которые, уже стоя, растерянно наблюдали за этой неловкой сценой. – Я люблю всех вас, – сказала она. – Все вы замечательные, интересные люди. И я просто счастлива проводить лето в вашем обществе. И я не хочу, слышите, не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал!.. Нет, Джон, – с достоинством обратилась она к Стэффорду, – не надо меня останавливать!.. Я иду спать. Наверное, я слишком эмоциональна и впечатлительна, чтобы вести такие споры. Доброй ночи, мои дорогие, милые, хорошие… – И она вышла из комнаты со слезами на глазах. Мать Стэффорда, цветущая полная дама, тяжело вздохнула. И подняла глаза на сына, ожидая знака. Стэффорд еле заметно кивнул, мать поднялась, беспомощно взмахнула пухлой ручкой, прощаясь с гостями, и вышла следом за миссис Хьюмс, чтобы догнать ее на лужайке в саду, проводить до дома и удостовериться, что она благополучно улеглась спать.
Секунду-другую в комнате царила гробовая тишина, затем Стэффорд сказал:
– В библиотеку уже подали коньяк и кофе. Прошу!
За кофе с коньяком между гостями вновь завязался оживленный разговор – о предстоящих выборах, об инциденте с миссис Хьюмс и пьесе «Депутат», чем, собственно, и закончились те несколько неприятных минут в истории долгого лета. Закончились для всех, кроме Луиса. Пока шли споры, он не произнес ни слова. Сидел, лениво развалившись в кресле, и не сводил с миссис Хьюмс задумчивого и немного удивленного взгляда все то время, что она разорялась. Точно не вполне верил тому, что слышат его уши, точно ждал, что она наконец рассмеется и во всеуслышание объявит, будто это была лишь шутка. Куда только девались обычно безупречные манеры Луиса, стоило ему столкнуться с непривлекательной женщиной! Обычно вежливый и мягкий, он становился с такими дамами резок и насмешлив, особенно если отсутствие шарма у этих особ сочеталось еще и с глупостью. В тот уик-энд он гостил у Федровых и, вернувшись с Бенджамином и Пегги домой, выпил и остался внизу, в гостиной, в то время как остальные члены семьи отправились наверх спать.
Уже засыпая, Федров услышал внизу стрекот пишущей машинки. И удивился, чем это занимается Луис в столь поздний час.
Выяснилось это наутро. Проснулся Бенджамин рано и спустился к завтраку, где его уже ждали дети. Рядом с его прибором лежал конверт. Он вскрыл его. Внутри находился листок бумаги. На нем был аккуратно напечатан следующий текст:
Из форта Самтера[22 - Форт на острове, в штате Южная Каролина, захват этого форта конфедератами в 1861 г. явился первым сражением Гражданской войны 1861–1865 гг.]Кэрол-Энн Хьюмс и обратно!
Жила-была леди по имени Хьюмс,
И, судя по слухам,
Невиданным нюхом
Господь наделил эту дамочку Хьюмс!
Нюхнув всего раз,
Могла выдать тотчас
Всю разницу между французом и негром,
Китайцем и белым, марксистом, баптистом,
Слоном, бегемотом и даже
Вонючим – и очень! – енотом!
Федров рассмеялся. Дети перестали болтать и вопросительно уставились на него через стол.
– Чего смеешься, а, пап? – спросил Майкл.
– Да над запиской, которую оставил мне дядя Луис, – ответил Федров.
– А можно почитать? – спросил Майкл.
Федров замялся.
– Ну, это сугубо личное послание, – ответил он.
– Жалко, что ли?.. Может, мне тоже хочется посмеяться! – канючил Майкл.
– Подобные шутки только для посвященных, – отрезал Федров.
