Павлик опять хихикнул. Еще никогда они с соседкой так долго не разговаривали, как сегодня. И это оказалось на удивление весело и приятно.
– И потом, – продолжала Карина, – он у нас не чета урке вашему. Мы ж под вами как раз живем, получается. Слыхали, как и что этот «мятый» орет, когда нажрется. Еще и лупит тебя небось… Наш батя не такой. Наш – бесхребетный.
– Без-хер…
– Гы, ну типа того, да. Червяк он. В смысле, характера не имеет, стержня в нем нет. Потому, видать, и развод…
Павлик спросил, что будет, когда «временно» закончится – оно же должно когда-нибудь закончиться, если «временно»?
– Ну, знаешь… Может, заберет себе кто… А не заберет, так сами что-нибудь придумаем. К ветеринару отвезем или в питомник.
– Питомник?
– Это типа детского дома, только для котят. В курсе, что такое «детский дом»?
Павлик был в курсе. Его самого когда-то забирали у Мамы, на долгих полгода, и ему в детском доме совсем-совсем не понравилось.
– Ну, это на самый крайний случай, – успокоила Карина.
К тому моменту они уже поднялись на ее восьмой этаж и продолжали разговор, стоя на площадке перед мусоропроводом, возле окна. Окно было немножко приоткрыто, но Карина захлопнула ставню, «чтоб Рыжика не продуло». Сбегала к себе, а вернулась уже без куртки и рюкзака, зато с маленьким ковриком под мышкой, бутылкой молока и глубоким блюдцем.
– Когда мои разведутся, батя, наверное, съедет. Тогда заберу домой… Но ты сможешь заходить в гости, навещать котейку!
Павлик тяжело вздохнул, смиряясь. Что делать… Опустил Рыжика на коврик. Осторожно подпихнул дрожащий пушистый комочек к миске с молоком: «Пей давай». Котенок орудовал крохотным язычком минуты три, не меньше.
– Во бедолага! – покачала головой Карина. – С голоду помирает, наверное.
– Я принесу!.. Сейчас!.. У нас колбаса есть!..
Павлик пулей пронесся мимо лифтов, выскочил на лестницу и бегом взлетел на свой девятый этаж. Нырнул в прихожку и пронесся дальше, не разуваясь, прямиком на кухню. Где и встал как вкопанный.
Новый папа был дома. И не один.
Кухня будто плавала в тумане. За столом, у распахнутого настежь окна, помимо дядь Геры, сидели еще двое, такие же небритые и очень коротко, под «ежик», стриженные. В тренировочных штанах, хотя и совсем неспортивного вида. Один помоложе, в просторной однотонной футболке с длинным рукавом. Другой постарше, с седой щетиной, в тоненькой майке на голое тело, как мужик из «Нашей Раши». Взгляд Павлика приковали к себе узоры на плечах дядь-Гериного друга, такие же синие, как и пальцы отчима, только более сложные: там были звезды, а еще купола, а ниже, под тканью, похоже, скрывалась целая галерея. На столе – Мамины кружки для чая, початые бутылки из-под вина и водки, переполненная до краев пепельница. Рядом лежал надорванный пакетик «Читос», стояла тарелка с нарезанной крупными кусками «докторской», а вокруг были рассыпаны игральные карты. Еще там же, на перепачканной скатерти, почему-то валялись погнутая алюминиевая ложка, огрызки какой-то резиновой трубки и – самая для Павлика удивительная деталь во всем этом натюрморте – шприц. Как из больницы, только такой же грязный, как и все прочее.
Тот, что помоложе, обратил внимание дядь Геры на пасынка:
– Слышь, Петрович…
Мятый Человек нехотя приоткрыл свои мятые глаза и посмотрел на Павлика мертвенно-мятым взглядом.
Постепенно там, в глазах у дядь Геры, разгладилось. Необычно широкие зрачки, поблуждав в сигаретном дыму, сфокусировались на замершей в проеме кухонной двери фигурке. Дядь Гера засмеялся – и смех из его горла выскочил тоже какой-то мятый, комканый, с похожим на звук рвущейся ткани хрипом:
– Кепаса, малой… Чо, нагулялся уже?
Тот из гостей, что постарше и со звездами на плечах, медленно затушил окурок о край стола, рядом с пепельницей. При этом словно ненароком сдвинул локтем шприц и ложку подальше. Спросил тихим и злым голосом:
– Это что еще за штрих?
Дядь Гера лениво отмахнулся:
– Людки моей сопля, не признали, что ли… Та не стой, как пень, чико! Топай сюды. Поздаромкайся с людьми-то.
Павлик одеревенело шагнул вперед. Ему не нравилось, когда дядь Гера называл его «чикой», но еще больше ему не нравились эти странные, такие же «мятые», как и отчим, люди. Которые почему-то, оказывается, должны были его, Павлика, узнать, хотя сам он их первый раз в жизни видел.
Как назло, ужасно захотелось в туалет. Но дядь Гера не отрывал от пасынка глаз с черными расширенными зрачками, и ослушаться его было страшно. Павлик протянул ладошку, заранее морщась от будущей боли. Однако старший из мужчин приветствие вовсе проигнорировал, а молодой визгливо, по-шакальи – точь-в-точь как Табаки в мультике про Маугли – расхохотался:
– Поздоровей видали, штришок!
Остальные тоже засмеялись. Не так, как Карина давеча, а как это делают взрослые, не взаправду. Как дядь Гера – фальшивым и недобрым «мятым» смехом.
Потом отчим вкрадчиво поинтересовался:
– Так ты чо приперся-то, чико?
– Мы там, на улице… Мы котенка нашли, – еле слышно ответил Павлик. В паху у него уже все ныло.
– Котенка, говоришь. – Дядь Гера облизнул губы.
– Он… – Павлик посмотрел на тарелку с «докторской». – Он голодный.
– Да и срать! – сверкнул фиксой дядь Гера. Повторил задумчиво, глядя вновь куда-то уплывающим мимо Павлика взглядом: – Котенок, значит… Компренде, амиго… А знаешь, как мы в твои годы с кошаками прикалывались? О, буэно…
И снова облизнулся. Словно услышал про какое-то вкусное блюдо, вроде пюре с «коклетой» – Павлику они нравились больше всего из нехитрого набора в Мамином буфете.
– Дворовых собак на них науськивали, ясен пень. Но это еще цветочки! Бывало, соляры какой стырим, обольем кошака, спичкой чиркнем и ракету запустим… А то еще леской, было дело, яйца ко́шачьи перетянем, другой конец к чему-нить привяжем – и с окна его, кота, значит, красным дождичком да на прохожих!
Кухня снова взорвалась громким и злобным, прямо-таки звериным хохотом.
– Так что ты давай, вали к своему кошаку, – вдруг резко прекратил смеяться дядь Гера. Дыхнул дымом и чем-то еще, кислым и тухлым. – Не мешай людям отдыхать культурненько… Компренде, маль-чико?!
А потом взял и просто вдавил окурок в лоб Павлику – тот даже чуть припустил в штаны, не столько от боли, сколько от страха и неожиданности. Несколько колючих искр осыпались с пеплом мальчику на нос и щеки.
– И это, слышь, штришок, – добавил молодой, тот, чей смех был похож на шакалье тявканье. – Ты же мамке-то своей нас не штриханешь, а?
– Не штриханет, – уверенно произнес старший из троицы. – А не то Петрович с его мелкими причиндалами тот же фокус-покус проделает, что и с котовьими яйками в детстве исполнял. Верно говорю, компрачикосы?
– Си, си…
– Губой тряси! На вот, малой, держи. – Старший подхватил со стола тарелку с колбасой и сунул Павлику в трясущиеся от ужаса руки. – Не обессудь, чем богаты… Только помни, что я сказал. Мамке ни слова. Ты понял?
– Компренде, маль-чико, а? Повтори!
– Ком… перде…
– Буэно. А теперь вали на хер.
Вдохнуть полной грудью Павлик рискнул только в коридоре, когда прижался взмокшей спиной к двери, из-за которой все еще доносился зычный хохот дядь Геры и старшего из гостей, перемежаемый шакальим подвизгиванием молодого. Пи`сать хотелось ужас как, но задержаться в квартире хоть на минуту, чтобы зайти в уборную, Павлик побоялся. Вместо этого, оставив тарелку с колбасой на подоконнике, справил нужду у мусоропровода на своем этаже. После чего, подхватив съестное, спустился на ватных ногах к Карине и Рыжику.
– Ты куда пропал-то? – Карина сидела на корточках перед ковриком, так что сердитое красивое лицо оказалось практически вровень с головой Павлика. Куртку она снова накинула на плечи. – Я уж думала, все. Вот, сгоняла сама в «Пятерку» за парком, затарилась.
– Что такое «компрачикос»? – спросил Павлик, спихнув колбасу с тарелки на коврик, в кучку с кошачьим кормом.
– Фигасе ты выдал! Ну, это типа бандиты такие были. Опасные вроде, детьми торговали… Погоди, а ты где про них услышал?
Павлик, помня угрозы дядь-Гериного приятеля, ничего не ответил, только пожал плечами. И погладил Рыжика. Тот, наевшись-напившись, сначала было улегся на коврик, но потом разлепил сонные глазки, неуверенно поднялся, мяукнул обиженно. Покачиваясь, сделал несколько шажков к трубе мусоропровода. Взял да и обкакался, чем изрядно повеселил новообретенных друзей. Карина, конечно, для виду поохала, пробормотала ворчливо что-то про «мелких серунов» и насчет того, что «все вы, мужичье, одинаковые». Но Павлик заметил, как соседка кривит губы, силясь скрыть улыбку. И сам прыснул со смеху, вспомнив, что чуть ранее мочился у другой такой же трубы: и правда ведь, получается, они с Рыжиком «серуны-ссыкуны».
Потом Карина опять ушла к себе, а вернулась с половой тряпкой и совком, чтобы наскоро прибрать за котенком. Рыжик же, успокоившись, задремал рядом с блюдцем. Так до самого вечера втроем и просидели.
Стали оживать лифты – взрослые возвращались с работ. В шахтах то и дело тряслись и гудели, поднимаясь и опускаясь, кабины. В одной из них, вероятно, свалили приятели дядь Геры. По крайней мере, Павлик на это очень надеялся.
Наконец, когда на площадку восьмого этажа вышел худенький и кудрявый (и поэтому немножко смешной) дядечка в сером полупальто и очках на тонком длинном носу, Карина поднялась со вздохом:
– Ну, вот и батя…
«Батя» Карины казался скорее ее старшим братом, чем отцом. Заметив ребят, окинул четырехглазым взором их импровизированный лагерь. Но ничего не сказал – просто встал, спрятав холеные руки в карманах. Молча ждал, пока дочь распрощается с друзьями.
– Пока, Рыжик. До завтра, сосед!
– До завтра, Карина…
Оставшись один, Павлик сел прямо на грязный холодный пол. Привалился спиной к стене, накрыл ладонью Рыжика. Запустив пальцы в мягкую шерстку, почувствовал легкую вибрацию крохотного тела – котенок тихонько мурлыкал во сне, источая успокаивающее тепло. Это тепло передалось руке Павлика и, постепенно поднимаясь и словно растекаясь у него под кожей, достигло груди. Мальчик не заметил, как задремал, убаюканный кошачьей колыбельной.
Проснувшись, первым делом проверил, на месте ли Рыжик. Затем прислушался – сверху, с девятого, доносились неразборчивые приглушенные крики. Подскочив как ошпаренный, побежал к своей квартире. Но к тому моменту, когда он влетел в прихожку, ссора уже перетекла во что-то вроде примирения – из спальни опять раздавались ритмичные скрипы и стоны.
В последующие денечки Павлик уже регулярно после школы заглядывал к Маме в буфет, чтобы выпросить «коклету» или хотя бы булку с сосиской для Рыжика. Таким образом он старался, как говорили по телику, «внести свой вклад», поскольку уход за котенком в основном обеспечивала Карина. Она и корм с молоком покупала, и даже специальные лоточек и лежаночку откуда-то притащила. Ребята распределили между собой нехитрые обязанности, у них даже некий распорядок оформился: в первой половине дня, пока Павлик был в школе, с Рыжиком проводила время, кормила и поила его Карина; Павлик же «принимал смену» после учебы – играл с котенком, скармливал тому нехитрые буфетные гостинцы, выбрасывал в жерло мусоропровода содержимое лотка. Вечерами же и на выходных они оба гуляли с Рыжиком на улице, во дворе и парке, внимательно присматривая, чтобы никто из местных котейку не обижал.
Павлик за безопасность питомца переживал не на шутку. Его все подмывало поделиться с подругой историей про жуткий живой факел, сделанный из уличной кошки, и другими страшными байками из детства дядь Геры, но как это сделать так, чтобы не нарушить данное «компрачикосам» слово?.. Удержать же все эти ужасы внутри собственной головы тоже казалось невозможным. Да и Карина подмечала беспокойство приятеля, интересовалась, что его гложет. В итоге Павлик рассказал про «фокус» с леской, сославшись на старшаков из школы – дескать, от них услышал. Карину его рассказ привел в ярость.
– Вот же уроды! – сказала она и выругалась матом. Она вообще нередко ругалась, совсем как взрослая. – Этим козлам самим причиндалы бы поотрывать, чтоб не плодились! – А потом добавила: – Мелких обижать нельзя – запомни это, мелкий. Маленькие слабее, обидеть маленького – много ума не надо. Нет в этом ни силы, ни смелости – так батя говорит. Он, типа, пацифист, мой батя, он вообще считает, что обижать никого нельзя, что все надо делать по закону… И тут я с ним не согласна ни разу. Но вот мелких – мелких трогать не моги! Знаешь такую песенку?..
И она напела Павлику куплет, который показался ему смутно знакомым, хотя он и не мог вспомнить, где и когда эту песню слышал.
– У ко-ошки четыре ноги… Позади-и у нее – длинный хвост, длинный хвост! Но трогать ее не моги – за ее малый рост, малый рост!
С тех пор строчки эти стали для них обоих чем-то вроде тайного, понятного только им заклинания. Частью некоего каждодневного ритуала, включавшего в себя прогулки по парку и обязательные поглаживания Рыжика.
Домой Павлика при этом ни капельки не тянуло. Дома теперь день-деньской заседал, один или с друзьями-компрачикосами, дядь Гера.
Тому, казалось, было совершенно плевать, где пропадает пасынок. Искать работу дядь Гера бросил. Все чаще Павлик, возвращаясь в квартиру для ночевки, слышал, как Мама с отчимом ругаются – и все реже ему доводилось слышать звуки «примирения» из спальни. У Павлика даже затеплилась надежда, что в скором времени «мятый папа» наконец-то исчезнет из их с Мамой жизни. Провалится туда, откуда приперся.
А пока – пока утешением и отдушиной для Павлика служило время, проведенное с котом и подругой. Рыжика он вообще воспринимал как своего рода «компенсацию» – это умное словечко как-то раз произнесла Карина, рассказывая про развод родителей. Павлик понял так, что «компенсация» – это когда тебе что-то хорошее взамен чего-нибудь плохого дается. Тепло и любовь, щедро источаемые рыжим котенком, получается, ком-пен-си-ро-ва-ли присутствие в жизни Павлика дядь Геры.
А еще он был очень рад, что пушистого солнца становилось все больше – Рыжик прибавлял на глазах и уже через пару недель вырос раза в два. Теперь Павлик мог его не просто гладить, но даже зарыться лицом в шерстку на брюшке, чтобы ощутить «кайф» (еще одно Каринкино словечко), когда маленькие клыки покалывают затылок через волосы, – котенок, играя, норовил куснуть. Карина, наблюдая за друзьями, бурчала насчет блох, вшей и прочих гадостей, но сама то и дело хихикала.
Однажды она даже пригласила Павлика к себе. В тот день ее родители уехали в суд по своим «разводным» делам, а Карина сбежала с уроков. Значит, можно было поиграть втроем во дворе, но сначала соседка решила похвастать кое-чем, вот и позвала мальчика в свое жилище.
Он поразился тому, какие порядок и чистота там царят. Удивленно уставился на круглую белую штуку, стоящую на полу в коридоре, – таких Павлик прежде не видывал.
– Робот-пылесос, – пояснила Карина. – Сам убирает. А управлять им с телефона можно, прикинь? И еще через вот эту штуку, голосом.
– Обманываешь!
Но Карина и правда скомандовала:
– Алиса, уборка!
И робот загудел и принялся разъезжать по ламинату, вращая щеточкой.
– Ты богатая! – сказал Павлик восхищенно. И добавил: – Я тоже, когда вырасту, богачом стану. Олигархом!
Карина фыркнула:
– Счастье-то не в деньгах измеряется, мелкий.
– Я знаю, что не в деньгах, – насупился Павлик.
Ему было досадно, что она до сих пор обзывает его мелким или соседом. Он-то сам давно уже думал про нее не иначе, как про Кариночку. Больно уж старшая девочка Павлику нравилась, хотя признаться в этом даже самому себе было ужасно стеснительно.
– А в чем же, если не в деньгах? – подначила «Кариночка» с ехидцей. – А, олигарх?
– Счастье измеряется… – задумался на секунду Павлик. – В котах! Вот в чем!
Карина посмотрела на него с улыбкой, но уже без насмешки. В таких ее улыбках Павлик ощущал тепло сродни тому, что исходило от Рыжика. От такого тепла он всякий раз млел.
– Вот уж правду говорят, что устами младенца…
– Я не младенец!
– Неважно. Суть-то в другом, Павлик. – Кажется, это был первый раз, когда она назвала его по имени. Да еще и так ласково! – Твоя правда насчет котиков. Знаешь, как говорят?.. Котята – это ангелы, посланные людям с небес, чтобы присматривать за нами.
Павлик про такое ни от кого никогда прежде не слыхал, но ему очень понравилось. А еще он подумал, что это касается не только котят, но и добрых ласковых девочек.
– А смотри, что я Рыжику купила! – отвлекла его от этих непривычно взрослых размышлений Карина.
Достала свой школьный рюкзак с черепом и вытащила оттуда кошачью игрушку – палочку с перьями и маленькими бубенцами-блестюшками.
Прихватив забаву, ребята вышли на площадку у лифтов.
– Буэнас диас, чиканос! – перегородил проход дядь Гера. Вырос словно из ниоткуда, ребята за малым в него не врезались. И, похоже, для него самого это стало такой же неожиданностью, как и для Павлика с Кариной.
– Петрович, мля… – процедил, показавшись у дядь Геры из-за плеча, молодой «компрачикос».
– Чо за херня? – подал голос и старший.
Вся троица застыла на площадке перед лифтами. Оба дядь-Гериных приятеля суетливо оглядывались по сторонам, на двери соседских квартир, на лифты и в сторону лестничной площадки.
Мятый Человек нахмурил было брови, но затем, нарочито широко растянув губы, показал коричнево-желтые зубы в фальшивой ухмылке:
