Самый лучший комсомолец. Том 5 — книга №7 серии «Самый лучший пионер»

– Давай вот тут поковырять попробуем, – предложил он, указав на место рядом с трубой. – Там потом глина, но вдруг выкопаемся? Давай начну, – выщелкнув ножик, он начал ковырять бетон.

– Так‑то поддается, – отметил я.

– Поддается, – подтвердил КГБшник.

Веселый треск над головой тем временем усиливался.

– Подмени‑ка, – попросил он и пошел к полке с соленьями.

– В первую очередь съедим картошку и научимся охотиться на крыс, – начал я мечтать. – Вон как пищат, значит недостатка в белковой пище не будет.

– Без паники, – одернул меня дядя Семен.

– Паники нет, есть огромное море беспросветной грусти, – поделился я с ним чувствами, не отрываясь от чисто ради успокоения ковыряемого шва – все равно не успеем туннель выкопать, и дяде Семену это тоже понятно. – Целый генерал крысой оказался – такого никто из нас не ожидал. И за товарищей переживаю – мы‑то может и пересидим, а они там запекаются.

– Щукин же говорил, что вытащат, – успокоил меня товарищ по несчастью, переставляя соленья с полки на землю.

Я начал ковырять следующий шов – вселяет надежду, зараза, дальше‑то кирпичики полегче пойдут.

– На что надеется? – вздохнул я. – Кто на такой несчастный случай поведется? Пионеры?

– Загнанная в угол крыса опасна, – поддержал разговор дядя Семен и начал отрывать полку от стены.

– Помочь?

– Ковыряй.

– Пару дырок в Щукине и его подсосах бы проковырять, – мечтательно вздохнул я.

– «Подсосы»? – хрюкнул КГБшник и с доской подошел поближе, воткнув конец в землю, а другим подперев балку пола.

– Ага, «подсосы», – проводив его до лестницы взглядом, убрал ножик и пошел перетаскивать в условно‑безопасное место Виталину. – Обидный эпитет для соучастников рангом поменьше.

– Ты же понимаешь, что это – полная херня? – когда я вернулся к пилению шва, а он оторвал от лестницы боковую доску, спросил дядя Семен.

– Конечно, – подтвердил я. – Но совсем ничего не делать как‑то печально. Я время засек, кстати – уже десять минут прошло.

– Отслеживай, – похвалил он, укрепил потолок второй доской и направился за третьей. – Когда чувство времени теряется, два часа неделей кажутся.

Третья «колонна» добавила нам (ладно, мне – за дядю Семена не скажу) уверенности, а КГБшник со словами:

– Давай‑ка лучше вот так… – взялся за трубу и уперся в стену ногой.

Ржавая железяка не выдержала и оторвалась на уровне дядиной груди, обрушив на землю мощный поток.

– Буди Чугунову, сейчас затопит, – предупредил дядя Семен.

Хватило пары минут легких пощечин и сбрызгивания водичкой.

– Мы в подвале и опасности, – предупредил я открывшую налитые кровью, мутные глаза девушку.

Она тут же подскочила и принялась озираться.

– Чугунова, промыть желудок! – скомандовал дядя Семен.

– Есть! – хрипло выдохнула она и приникла к воде.

Пока Виталина выполняла приказ, доски над головой начали капать смолой, краской и черт его знает чем еще, а в щелях показалось пламя. Зато под ногами – благодать! – ледяная вода уже по щиколотки.

– Все стихии в сборе, – оценив ветхость ящика с картошкой и его оккупированность крысами, я решил продолжить стоять в воде.

Вредно, конечно, но что поделать?

– Только зверушкам не стравливай, радость моя – потравятся, – попросил Виталину.

– Клоун! – сипло припечатала она меня, приложилась к трубе еще разок и виновато посмотрела на меня. – Прости, Сережа.

– Ты же не знала, что вот так все обернется, – развел я руками. – Тут, как всегда, целый комплекс проблем, но винить мы будем только падшего генерала Щукина. Какова мразь, а?

– Подонок! – согласилась Виталина, оценила диспозицию уже вдумчиво, потрогала частично выцарапанный из стены кирпич. – Время?

– Тревога пошла полторы минуты назад.

– Наши?

– Теоретически живы, – успокоил ее я.

– Ленин теоретически тоже жив, – фыркнула она.

– Ленин жив метафорически, – поправил я. – В наших пылающих пролетарским гневом сердцах. А наших Щукин грозился от несчастного случая спасти – вытащить для достоверности.

– Семен Степанович, вы знали? – спросила Вилка.

– С чего бы мы тогда в подвале сидели? – он наклонился и почесал коленку, до которой почти добралась вода. – Дай‑ка, – взял ножик и принялся за шов. – Язва у меня, вот и не ел ничего.

– Спасибо вам от всей души, – поблагодарил я.

– Потом поблагодаришь, – он постучал по кирпичу рукоятью, пошатал и вытащил, впустив горстку глины. – Так… – буркнув себе под нос, оторвал от потолка остаток трубы – больше двух метров.

– Для дыхания! – поняла Виталина и кинулась помогать.

Вместе у них получилось ввинтить трубу, и после череды тестовых прогонов и выплюнутой землицы у нас появился источник воняющего гарью, но все‑таки уличного воздуха.

Бабах! – что‑то над головой мощно рухнуло, но прямо на глазах обугливающийся потолок пока держался.

– Меньше полутора часов осталось, – посмотрев на часы, поведал я «сокамерникам», стуча зубами.

Ощущения удивительные: снизу ледяная вода, а сверху – раскаленный воздух и начинающие подозрительно потрескивать волосы. Не выдержав, зачерпнул воды ладонями и смочил голову. Дальше мы принялись по очереди дышать через трубу.

– Когда затопит станет чуть более нервно, – прокомментировал я достигшую пояса воду.

– Пошли отсюда! – выломав дощечку из всплывшего ящика, Виталина принялась отгонять паникующих крыс.

Бедолаги выбирались на лестницу, понимали, что там жарко и прыгали обратно вводу – и так по кругу.

Когда вода поднялась до груди, дышать не через трубу стало невозможно, обожженная кожа на голове молила выныривать пореже, но не выныривать совсем оказалось нельзя – инстинкты упорно заставляли высовываться и хватать ртом наполненный гарью раскаленный воздух. К счастью, скоро эта возможность пропала, вода достигла пола, и последний начал давать слабину, проламываясь по всему подвалу, обрушивая в воду обугленные мебель и балки с кусками шифера – прямо пылает дача генерала Щукина. Наш укрепленный уголок, к счастью, выдержал, а конвейер «приник к трубе – вдохнул – пустил следующего – выдохнул носом – дождался очереди – повторил» длился, казалось, тысячелетиями. КГБшники понятно – у них профессиональная выдержка и холодная голова, а я держался исключительно на упрямстве и нежелании завершать попаданческую карьеру так рано – а как на плоды трудов своих любоваться? Но план‑минимум давно перевыполнен, и даже без меня история пойдет совсем по‑другому.

Блики над головой в какой‑то момент прекратились, и я попытался посмотреть на часы – тщетно, лампочка давно нас покинула, дышим буквально на ощупь. Через сотню «дыхательных циклов» над головой замелькали фонарики. Дядя Семен оттолкнулся ногами, всплыл, нырнул обратно и потянул за шивороты нас с Виталиной. Все, получается!

Когда меня вытянули из воды и положили на носилки, я откашлялся и улыбнулся склонившемуся надо мной силуэту, просипев обожженным горлом:

– Теперь мы оба с тобой горелые, деда.

И провалился в уютную, лишенную необходимости дышать в трубу по очереди темноту.

Глава 4

«Включился» я внутри «Скорой помощи», ощутив на лице кислородную маску. Я проверил на управляемость руки и попытался сесть. Псы кровавого режима, конечно же, не дали, понадежнее закутав оказавшегося голым меня в шерстяное одеяло. Зачем? Мне же жарко!

– Все хорошо! – заглянул в открытые двери машины Андропов.

– Отпусти! – просипел я в маску и закашлялся.

Я же цел и невредим! Ну осип, ну и что?

– Товарищи, Сергею нужен отдых, – сильно обидел меня деда Юра, плечо укололо, и силы начали стремительно меня покидать.

Следующее пробуждение случилось в самолете – спецбортом дедовским летим, мне как‑то дяди из «девятки» экскурсию по нему проводили. Медблок тут знатный: от белизны аж глаза слезятся, а импортная аппаратура уютно пиликает и похрустывает.

– Все в порядке, отдыхай, – раздался словно из бочки чей‑то голос, сгиб локтя кольнуло.

Задолбали.

Здравствуй, любимая палата в любимой Кремлевке! Как же я, сука, по тебе скучал! На сколько в этот раз? Месяц? Три? Полгода? И которая по счету ночь идет? Пойду спрошу!

Любимые ручки не дали мне сесть.

– Сережа, – просипела сонная, одетая в ночнушку Виталина, подстриженная до короткого ёжика. – Все хорошо, мы в Москве, лечимся. Говори тихонько, хорошо? – сняла с моего лица маску.

– Тоже сорт трубы, – прошептал я и скривился – больно.

Вымученно хихикнув, девушка выдала мне стакан с водой.

– У тебя отравление угарным газом, крысиные укусы, ларингит и острый пиелонефрит, – пока я пил, перечислила болячки.

– Бывало и хуже, – просипел я. – Пусти.

И, аккуратно держась за стеночку, медленно и печально сходил в уборную, по пути оценив отсутствие привычных цветов, рояля, дивана для гостей, стола с печатной машинкой и телевизора. Недолго, значит, лечусь, раз завезти не успели. Посмотрелся в зеркало – голова побрита «под ноль», но кожа вроде цела – паричок как Магомаеву (лысеет бедолага) носить не придется. Но некоторые волдыри имеют место быть. Сколько там перечисленный Виталиной «букет» исцеляется? Недели три? Вот настолько я тут и застрял в очередной раз.

Вернувшись на сдвинутую с Виталининой кровать, отдышался, подышал через маску и спросил:

– Досталось тебе?

– Федину досталось, – мягко улыбнулась она. – Ты отдыхай лучше, Сережа.

Ей‑то говорить тоже больно, чего я лезу? У нас тут вариант хэпи‑энда, значит и вправду можно отдыхать со спокойной душой.

Следующее пробуждение получилось почти идеальным – утром, разглядев слезящимися глазами одетую в халат и медицинскую маску – чтобы микробом на больного не дышать – сидящую в ногах маму.

Виталина уже успела одеться в спортивный костюм и отодвинуть свою кровать.

– Поросенок! – привычно нарекла меня родительница и осторожно обняла, поцеловав в щеку. – Куда лезешь вечно? Без тебя что ли не справятся? Лысая башка, дай пирожка! Болит? Давай маску уберу, – обрушила на меня шквал упреков и заботы и нажала кнопку у изголовья, вызвав врача.

Освобожденный нос ощутил жуткий запах гари – я ей, похоже, надолго пропитался.

– Все ок! – бодро улыбнулся маме и пожалел – губы треснули.

– Какой тут «ок»? – заплакала она. – Да ты в этой больнице уже чаще чем дома бываешь!

– Ты тоже.

– Молчи уже! – шикнула она. – Здравствуйте, Лев Львович, – поприветствовала лысого гладковыбритого упитанного врача.

– Снова здравствуйте, Наталья, – поздоровался он в ответ. – Доброе утро, Сергей.

– Здравствуйте, – прошипел я.

– Не утруждайся, тебе голосовые связки беречь надо, – посоветовал доктор, осмотрел мне горло и нос, пощупал лимфоузлы, послушал спину и грудь, измерил температуру и давление. – Воздержись от разговоров и резких движений, побольше пей и поменьше снимай маску, – мама тут же вернула прибор мне на лицо. – Через час приду поставлю тебе укол, а пока отдыхай.

– А? – промычал я в маску.

– Три недели, – улыбнулся глазами Лев Львович и покинул палату.

Я показал руками, будто пишу.

– Вот неугомонный, – вздохнула мама и достала из сумочки планшет с карандашиком и стопку бумаги.

«Наши живы»? – увидев первый вопрос, мама задрожала губами.

Прости.

– Живы, – успокоила Вилка.

«Значит все совсем хорошо. Не плачь».

Какой уж тут «не плачь»! Мама успокоилась только минут через двадцать – сильно перепугалась в этот раз. Ну нельзя мне не лезть – вон какой эффект от моего непосредственного участия получается удивительный, вся грязь моментально вылезает. Но выводы сделаем – без пары армейских взводов за плечами больше на «вражеской территории» в гости не хожу.

В дверь постучали – вошел груженый телевизором папа Толя.