Страница 8 из 9
Она замолчала, нахохлившись. Я продолжала работать – выяснять, что в этот раз сказала не так, было некогда. Да и незачем.
– Учиться она стала, – буркнула тетка себе под нос. – Муж ее из дома выставил, а она хвастается, чему там научилась. Лучше бы не на кухне толклась, а училась с мужем поласковей быть. Не пришлось бы сейчас чужого человека в дом пускать.
Она подошла к бочке с водой, зачерпнула кружку.
– А деньги считать нечего. Нету их.
Я обернулась к ней. Тетка, увидев мой взгляд, ехидно повторила:
– Нету. Все вышли. А какие не вышли, те украли, из-за тебя, кулёмы. Еще и простыню вон испортила, один расход от тебя. – Она со стуком поставила кружку на скамью. – Не мешай мне, пойду прилягу. Мельтешишь, мельтешишь, ажно голова разболелась.
Я аккуратно пристроила на печь горячий чугунок. Отставив ухват, сжала и разжала дрожащие пальцы.
Можно было не гадать о причине внезапной перемены. Тетка убедилась, что я справляюсь. Прекрасно справляюсь без нее. И если она отдаст мне еще и контроль над деньгами – то снова станет никому не нужной приживалкой в доме родни.
Значит, по доброй воле она их мне не отдаст. Будет чахнуть над златом – если оно есть, то злато – аки Кащей.
И что же мне теперь делать?
Подумаю об этом чуть позже. Выяснять, кто царь горы, лучше на сытый живот и спокойную голову.
Тяжелый деревянный поднос с едой выглядел в столовой неуместно и грубо. Стол с резными ножками, буфет с финтифлюшками, красивые, хоть и не серебряные приборы в верхнем ящике буфета – вся обстановка требовала нормальной сервировки. Я выдвинула еще один ящик. Так и есть. Льняные скатерти и мягкое сукно под них – чтобы приборы и посуда не стучали о стол. Вышитые саше, лежащие между слоями ткани, до сих пор пахли лавандой и апельсином.
Этот дом знавал лучшие времена. Смогу ли я сохранить его или лучше продать этого белого слона и купить небольшой домик на окраине, а то и вовсе квартирку?
Не буду пока торопиться с решениями. Слишком мало я еще знаю.
Уже расстелив белоснежное полотно на столе, я опомнилась. Стирать-то это великолепие придется мне. Ручками. Но убрать скатерть обратно в шкаф не позволило какое-то извращенное представление о гордости. Пусть будет. Красиво.
В буфете обнаружилось несколько супниц, от малюсенькой – на литр – до почти ведерной. Конечно, здесь посуду не засунешь в посудомойку, но это не повод есть поварешкой прямо из кастрюли. Так что супница встала на стол, вокруг почетным караулом выстроились тарелочки с соленьями – послужат закуской. Рядом накрытая салфеткой корзинка с пирожками. Поколебавшись немного, я выставила на стол посуду и разложила приборы по современным правилам. Если здесь принято не так – спишется на «глупость и необразованность» купеческой дочки. Остальные блюда отправились на буфет. Пусть постоялец сам берет, не переломится.
Запах в столовой повис такой, что у меня живот подвело. Я в последний раз оглядела дело рук своих. Так и подмывало художественно размазать по тарелке соус, украсить печенку веточкой свежей петрушки и капнуть свекольным соком для цветового акцента.
Чтобы постоялец решил, будто хозяйка окончательно свихнулась. Да и где взять петрушку посреди зимы?
Кстати, надо бы посадить. На подоконник. Хотя бы лук поставить проращиваться, и укроп, а потом потихоньку можно и мяту и – если попадется – базилик.
Как раз когда я закончила накрывать на стол, с улицы донесся колокольный звон. Сигнал к обеду, как я уже знала из утренней болтовни тетки. Я накрыла тарелки фарфоровыми клошами – явно наследство «заморского повара» – и постучала в дверь постояльцу.
– Кушать подано, – сообщила я, едва сдерживая смешок.
На языке вертелось классическое «садитесь жрать, пожалуйста».
За дверью послышались шаги, я поспешила убраться. Мало радости лицезреть этого надменного типа.
Тетки на кухне по-прежнему не было. Я не стала гадать, ждет ли она, чтобы ее позвали к обеду. Проголодается – придет. Хоть никто не будет мне самой аппетит портить.
Еда и короткая передышка вернули мне силы. Расслабляться некогда: гора грязной посуды укоризненно смотрела на меня из лохани со щелоком. Сейчас еще постоялец добавит. Значит, нужна горячая вода, а для этого придется снова натаскать холодной.
Винтовая лестница из кухни вниз была узкой и крутой. Неудивительно, что тетка вчера предпочла носить воду по парадной. Но мне не нужно было много места, тем более что пользоваться коромыслом я не умею, и посреди зимы тренировать это умение явно не стоит. Если летом себя нечаянно обольешь, по крайней мере высохнешь быстро.
С первой ходкой я управилась относительно легко, второй раз пришлось потяжелее: усталость дала о себе знать. Отдуваясь, как паровоз, я почти уронила ведра на лавку, обернулась – и нос к носу столкнулась с постояльцем.
«В служебные помещения клиентам вход воспрещен», – едва не брякнула я. К счастью, постоялец первым открыл рот.
– Я предупреждал госпожу Григорьеву, чтобы не сластила мне пищу. Я не могу есть мед. Сахар у меня свой.
Я охнула. Хорошо, что пряностей в киселе было недостаточно, чтобы перебить аромат меда. Аллергия – не шутка, и все могло бы закончиться очень печально – даже в наше время. А уж здесь…
– Прошу прощения. Мне не передали.
– Я так и понял. Если не считать этого недоразумения, завтрак и обед были намного лучше вчерашнего ужина, – произнес он тоном завуча, внезапно обнаружившего пятерку в аттестате отъявленного двоечника.
Мне захотелось запустить в него тряпкой или чем-то потяжелее. Однако клиент всегда прав, даже если ведет себя как надутый индюк.
– Примите за труды. – Постоялец положил на край стола медный кругляш. – Надеюсь, что и в следующие разы трапеза будет соответствовать этому уровню.
– Благодарю, – склонила я голову.
Когда-то – когда я работала в общепите во время учебы – я получала чаевые регулярно. Прибавка к зарплате. Своего рода подтверждение, что клиент доволен. Потом… технологам не дают чаевые. Разве что премии. И вот – снова. От человека, который вчера обозвал меня публичной девкой.
Но, пропади оно все пропадом, он оценил. Пусть таким тоном, будто хвалил дрессированную собачку за удачный трюк. Несмотря на допотопную печь и дрова, я все же умею создавать вкусную еду.
И я не буду думать о том, что после теткиной стряпни угодить едоку не так уж сложно.
В конце концов, это первые деньги, заработанные мною здесь, в этом мире. Заработанные честно, своими руками и головой.
– Ужинать я буду в гостях, поэтому можете не утруждаться, – прервал он мои мысли.
– Спасибо, что предупредили.
Он передернул плечами. То ли «не за что», то ли «сдалась мне твоя благодарность». Развернулся к двери. Я взяла со стола монету. Десять змеек. Почему-то они грели куда сильнее печи.
Десять змеек.
Полкурицы.
Треть стопки бумаги.
– Петр Алексеевич! – окликнула я, удивляясь сама себе.
Он обернулся. Напряженный, настороженный. Будто ждал от меня какой-то дикой выходки или неприятной просьбы.
– Вы не знаете, где в городе учат грамоте? – Я вспомнила детишек в шинелях и добавила: – Взрослых, я имею в виду.
Брови постояльца взлетели на лоб. Он окинул меня долгим оценивающим взглядом. Будто впервые видел.
В следующий миг передо мной снова был надутый индюк.
– Зачем это вам?
– Чтобы в следующий раз никто не ставил от моего имени крестик под договором, который я не могу прочитать.
Он чуть усмехнулся.
– В нем не было ничего предосудительного. Слово дворянина.
– И тем не менее, – уперлась я.
Он помолчал.
– Считайте, что вы уже нашли учителя. Бумага и перья у меня есть. Завтра. В восемь утра. Не опаздывайте.
Он ушел, я осталась стоять совершенно озадаченная.
Я даже не могла решить, что озадачило меня сильнее – его реакция или собственное нахальство. Это называется, я собиралась держаться подальше от постояльца. Как и он от меня – если судить по всему его поведению до этого момента.
Так что изменилось?
Мой ум и любознательность растопили лед его души? Ватный халат и валенки сразили в самое сердце? Он вспомнил о бескорыстной помощи ближнему?
Я рассмеялась.
Однако у всего есть причина. И цена. Так что ему нужно?
Просто развеять провинциальную скуку, обучая прелесть какую дурочку грамоте и потешаясь над ее ужимками, призванными его соблазнить?
Вот только не было в его взгляде скуки. Был интерес. Острый, холодный, как опасная бритва.
Во что я вляпалась и не стоит ли дать задний ход, пока не поздно?
Нет. Мне нужна грамота. Даже если бы я и дальше собиралась существовать на деньги от сдачи половины дома, я должна понимать, что подписываю. «Слово дворянина» звучит красиво, но слишком уж много мне довелось встречать хозяев собственному слову: сам дал, сам обратно взял. Это даже если не вспоминать о том, что перспектива всю оставшуюся жизнь прислуживать постояльцам меня совсем не вдохновляла. Нет, ничего зазорного я в этом не видела: честная работа – всегда честная работа. Но хотелось верить, что я способна на большее.
Стоп!
В восемь утра! А готовить-то когда, чтобы обед был к сроку?
Я дернулась было в коридор. Остановилась.
Способна на большее – значит в состоянии и спланировать все как надо. И вообще, прежде чем завоевывать мир, нужно бы разобраться с грязной посудой.
Эта медитативная рутинная работа всегда меня успокаивала. Но не сегодня. Бог с ним, с постояльцем, рано или поздно его истинные намерения проявятся, тогда и буду решать, как поступить.
Но что делать с теткой?
Вчера она испугалась остаться одна. Сегодня, похоже, опомнилась. Да и в самом деле: мне идти некуда, не к Ветрову же. Выгнать из дома старуху я тоже не смогу. Отобрать деньги силой? Стыдно. Можно сколько угодно вспоминать о том, что она-то не стыдилась лупить едва живую племянницу по щекам, но хороша же я буду, если ей уподоблюсь. Много лет я пыталась превратить звереныша, какой я вышла из детдома, в цивилизованного человека – и, кажется, чересчур в этом преуспела.
Да и хуже нет, чем устраивать в доме полноценную войну.
Ведь как-то я справлялась с не слишком радивыми подчиненными. Однако там у меня была репутация и полномочия руководителя, а здесь?
Я вертела варианты так и этак – и ничего не могла придумать. Или я просто хочу всего и сразу? Я только второй день в этом мире, неудивительно, что ум за разум заходит.
Что ж, раз голова отказывается работать, поработаю руками. Вчера я сменила одежду и постельное белье. Надо бы выстирать. И что там тетка говорила про предписание от управы? Штраф мне точно не нужен.
И постельное, и сорочки были из плотного льна, так что я пока просто закинула их отмокать в щелок. Теперь снег.
Вздохнув, я постучалась в теткину комнату.
Тишина.
Я стукнулась еще раз.
– А? – как-то неуверенно донеслось из-за двери.
– Тетушка, можно?
Снова тишина. Шаги – шаркающие, совсем не похожие на ее тяжелую поступь. Тетка приотворила дверь на ладонь и уставилась на меня так, будто за моей спиной стоял не меньше чем отряд ОМОН. Я даже оглянулась, чтобы убедиться – в коридоре никого.
– Чего шумишь? – проворчала она, но в голосе прозвучало что-то похожее на растерянность.
До меня вдруг дошло. Ни одного замка ни на одной двери. В этом доме не было принято уединение. К тетке наверняка никто никогда не стучался. Не спрашивал разрешения войти – еще чего, стучаться к приживалке. Ну разве что прислуга – да и та наверняка быстро переняла отношение хозяев.
То, что для меня было совершенно машинальной вежливостью, ей было абсолютно непонятно.
Все-таки надо озаботиться замками. Чтобы мой дом действительно стал моей крепостью. Потом. А пока…
– Тетушка, я забыла, где взять лопату для снега. Расчищу улицу.
– «Забыла», – передразнила она. – Отродясь не знала. В сарае, во дворе. Только виданое ли это дело, чтобы ты как простая баба…
– А я теперь и есть простая баба. Батюшка помер. Муж выгнал. – Я улыбнулась. – Чай, не барыня. Справлюсь.
Тетка захлопала глазами.
– Справится она, – опомнилась она наконец.
– Так деваться некуда, – с той же спокойной улыбкой ответила я. – Ключ от сарая дашь или со мной сходишь, проследишь, чтобы я лопату для снега с лопатой для хлеба не перепутала?
Тетка хихикнула.
– С тебя, кулемы, станется. Не пойду. Кости ноют, видать, погода меняться будет. А сарай не закрыт.
– Спасибо, тетушка. Первый этаж тоже не закрыт?
Она подобралась.
– А там тебе что делать?
