Страница 7 из 9
Я закатила глаза и напомнила себе, что молчание – золото.
Наконец, с тремя тяжеленными корзинами, мы выбрались из рыночной толпы и поплелись по улице.
Утренние сумерки еще не рассеялись до конца, хотя фонари уже погасили. Люди на улице стали выглядеть ухоженней, «чище». Исчезли золотари и водоносы. Да и разносчиков чая и сбитня с самоварами стало куда меньше. Появились мальчишки в шинелях. Кого-то сопровождали женщины – те двигались чинно и не торопясь. Те, кто постарше, шли группками, перебрасываясь снежками. Куда-то спешили молодые люди в тулупах и картузах. Трусили, ссутулившись, взрослые в форменных шинелях, холодных даже на вид. Другие – в добротных – шли неспешно и с достоинством.
Женщины, кроме тех, что сопровождали гимназистов, почти все были с корзинами. Я в своем богатом полушубке рядом с ними выглядела белой вороной. Пожалуй, тетка в чем-то права. Продать не продать, но каждый день в таком наряде бегать не стоит. Куда больше он бы подошел дамам, катившим в изящных санях, запряженных красивыми лошадьми. При их появлении теперь кланялись не все – и я не стала, хоть тетка и фыркнула.
Из дверей той самой булочной, которая открыла мне мою неграмотность, сейчас доносился такой аромат, что я невольно замедлила шаг. Тетка тоже шумно вдохнула воздух.
– Зайдем. Постояльцу сдобы купим.
Внутри оказалось жарко, чисто и пахло так густо, что казалось, сам воздух можно резать ножом и есть. На деревянных лотках возвышались горы румяных булочек, витых кренделей и пышных саек. Тетка, позабыв о рыночной экономии, ткнула пальцем в самые аппетитные сдобные улитки, посыпанные чем-то похожим на корицу с сахаром.
– Вот этих полдюжины.
– Да ты никак кутить собралась, Анисья? – улыбнулся булочник.
– Постояльцу. Не абы кто – дворянин из самого Ильин-града! А суровый какой, как посмотрит – так внутри все смерзается.
А еще надменный и капризный. Но тетка говорила о нем с таким восхищением в голосе, словно ее почтил постоем недостижимый идеал.
Пытаясь отвлечься от ее болтовни, я начала разглядывать пряники, аккуратно разложенные на отдельном подносе. Настоящие, медовые, судя по запаху. Ржаные отдельно, белые отдельно. На иных виднелась даже сахарная глазурь, подчеркивающая тисненые узоры: цветы, диковинные растения, кони и птицы.
– Ладно уж, сластена, – проворчала тетка. Обернулась к булочнику. – Положи вон тот, ржаной, с птицей.
Я благодарно улыбнулась ей.
Тетка полезла под полушубок, пошарила рукой раз, другой. Лицо ее стало сначала удивленным, потом растерянным, а затем и вовсе испуганным.
– Где же он… тут же был…
Она поставила на пол корзину и лихорадочно захлопала себя по бокам.
– Украли! – наконец выдохнула она, и в голосе ее зазвенели слезы. – Ох, батюшки, кошель-то мой… На рынке украли!
Я прикрыла глаза. Украли. Не у меня, «кулемы», а у нее.
– Сколько там было? – сдержанно поинтересовалась я.
– Два отруба оставалось! Все, что постоялец на неделю вперед заплатил!
А сколько он, интересно, всего заплатил? Впрочем, сейчас не время.
Булочник меж тем уже убирал товар с прилавка.
– Парамон, сделай милость, запиши в долг! – залебезила тетка. – Отдам, непременно отдам!
– В долг не дам, Анисья, – ответил тот, не глядя на нас. – Ты с того месяца еще должна. А отдавать кто будет, Пушкин?
Я вздрогнула. Ах, нет, ослышалась.
– Кошкин, купец первой гильдии? – говорил булочник. – Привыкла у зятя на всем готовом…
Вот, значит, как звали батюшку. Не став дослушивать, я взяла в одну руку обе корзины, другой ухватила тетку за локоть и выволокла на улицу.
Тут же пришлось остановиться, чтобы взять ношу поудобнее. Тетка тоже остановилась. Похоже, приготовилась к спектаклю.
– Украли, люди добрые, на рынке кошелек украли! Когда только успели, тати проклятые!
– Когда ты на жуликов пялилась, – не удержалась я.
– А ты молчи, задним умом все крепки! Могла бы и предупредить, а то и глаза раскрыть пошире, глядишь, и заметила бы вора!
Очень хотелось огрызнуться, но это было глупо. Теперь неважно, кто виноват. Важно, что до конца недели дохода…
– А сколько у нас всего? – прервала я поток причитаний и ругани.
– Чего?
– Денег сколько осталось? До следующей оплаты? Ты, надеюсь, не все, что у нас есть, на рынок потащила?
– Что я, по-твоему, совсем дура, что ли! – возмутилась она.
– Сколько? – переспросила я.
– Сколько есть, все наши. Нашла о чем на улице трепать!
– Ясно. – Я поставила на снег корзинки, чтобы перехватить их половчее. Плечи отваливались, пальцы тоже. – Мы идем домой. Ты садишься и пишешь…
– Чаво?
Тьфу ты!
– Садишься и вспоминаешь все наши долги. Кому, чего и сколько. Потом ты пересчитываешь оставшиеся у нас деньги, а я в это время делаю ревизию продуктов.
– Дашка, что ты несешь?
– Проверяю все закрома у нас в доме. Кухню я уже осмотрела. Погреб, первый этаж…
– Так из лавки все повыносили, когда имущество в пользу казны забрали.
Лавка, значит. Тогда тем более надо проверить.
– Может, и повыносили, может, нет. А потом, когда я буду знать, что у нас есть, сядем и подумаем, как нам прожить неделю до следующих денег.
– А чего ты мне приказываешь? – снова взвилась тетка.
Я опять опустила корзины и обернулась к ней.
– А кто-то должен думать и приказывать. Сегодня весь день приказывала ты. Ты решала, куда зайти. Ты пялилась на мошенников. Ты…
– Ты меня еще куском хлеба попрекать начни!
– Куском хлеба попрекать не стану. Но если у тебя прямо сейчас есть план, как нам прожить без денег…
– Чё это «без»? Кой-чё есть.
– Если у тебя есть конкретный план, я готова его выслушать.
– На все воля Божия.
– Понятно. Но поскольку Он едва ли снизойдет до того, чтобы сообщить свою волю напрямую, придется на него надеяться, а самим не плошать. Бери корзину, пошли домой. Нечего народ развлекать пустыми ссорами.
Она заворчала, но все же подхватила корзину.
– Хотя погоди, – опомнилась я. – Чтобы потом снова в лавку не бегать. Дома остались бумага и чернила?
– А на что они? Кто писать-то будет? Кто?
Я не выдержала – застонала вслух.
– Конь в пальто! Батюшка все дела тоже без единой записи вел, все в голове держал? И партнеры его тоже?
– Батюшка твой все записывал, памяти не доверял. Да только он на том свете. А тебе зачем?
Да сколько можно!
– Бумага и письменные принадлежности в доме остались? – повторила я, чтобы не завязнуть в бесконечном обсуждении «зачем» и «ума у тебя не хватит».
– Батюшкины бумаги все исправник забрал.
– Я не про батюшкины документы. Чистая бумага и руч… перья с чернилами? Тоже изъяли?
– Дома, в батюшкиной комнате. Где постоялец теперь живет.
Отлично, просто отлично. Я представила, как стучу в двери: «Петр Алексеевич, не выделите ли от щедрот своих бумагу и чернила? Они вообще-то были наши, но теперь ваши…» Ответный взгляд как у солдата на вошь и снисходительное сообщение, что наличие письменных принадлежностей входило в условия аренды, а мои желания – мои проблемы.
И в чем-то он прав. Я не доверяю собственной памяти – мне и думать, как выкрутиться.
– Где купить можно? – спросила я, не особо надеясь на ответ.
– Купить? – фыркнула тетка. – А у тебя деньги-то есть, кулёма, чтобы решать, купить али нет?
Пока я подбирала ответ повежливей, Анисья продолжала меня распекать:
– Батюшка твой все жаловался, что на банку чернил можно хорошего гуся купить. Будто эти чернила не на саже, а на золоте мешают. А бумага? Вот такая стопочка, – она скрючила пальцы в щепоть, – по тридцать змеек за каждую твой батюшка платил! А она, ишь, покупать собралась! Безделку!
Вряд ли стопка бумаги на самом деле была «вот такая» – миллиметра в три толщиной – но порядок цен становился понятен. Похоже, на ближайшее время о письме и чтении придется забыть. А опись имущества и бюджет придется вести исключительно в голове.
Хотя почему это? Тысячелетиями человечество как-то обходилось без чернил и бумаги. Взять тех же египтян или шумеров…
Я представила, как вырубаю на стене кухни иероглифы, и почти развеселилась.
В конце концов, уголь из печи бесплатный, с поверхностью тоже что-нибудь придумаю. Было бы что считать, а как – соображу. Потренирую память, если совсем ничего не придумаю. Но сперва обед для постояльца.
Глава 6
Пока мы разбирали продукты, я про себя корректировала план обеда. Взвесила на руке тушку курицы. Небольшая, плотная – не чета современным бройлерам-переросткам. Бульон получится отличный, а вот мясо наверняка жесткое, какое обычно и бывает у кур, бегающих на свободе. Значит, пока ощипать, выпотрошить и в печь. Потом отберу часть бульона на суп, остальное пусть томится себе дальше, глядишь, и мясо дойдет до мягкости. А не дойдет – порублю и сделаю зразы с кашей, завтра постояльца тоже надо чем-то кормить.
Тетка, экономя, покупала не мясо, а субпродукты, но мне это будет только на руку. Говяжьи хвосты порубить, сунуть ненадолго в печь вместе с цельными морковью и луком, чтобы обжарились. Красный костный бульон будет томиться долго, но аромат и вкус… Его можно будет подать просто с гренками или даже сухарями, а часть пущу на соус. Но это завтра. Печенка. Обжарю пока всю. К части добавлю жаренный на масле лук. Лука надо сразу заготовить много: в печенку, в кашу, в начинку для пресных пирожков, в заправку для супа – у меня заранее заслезились глаза.
Значит, печенка. Обжарю с луком и потом часть подтушу в молоке. Главное, не передержать, чтобы не превратилась в подошву. Будет хорошо с гречневой кашей с грибами, которые размокали с вечера. Другую часть пока отложу на холод, как появится время – порублю сечкой и смешаю с оставшимся картофельным пюре. Вечером поставлю тесто, уже дрожжевое, а завтра будут пирожки. Кстати, как раз с бульоном и подам. Почки – промыть, замочить, пару раз довести до кипения, сливая воду – и в рассольник. Как раз когда со всем этим возиться закончу, и куриный бульон подойдет, и заправку сделаю. А вместо перловки в рассольник положу утреннюю овсянку, сваренную на воде. Не совсем аутентично, но тоже вкусно.
Десерт… Вот когда бы пригодились те булочки или пряники. Однако у меня с утра остался компот из сухофруктов, загустить толокном, добавить немного корицы и гвоздики – крохи пряностей на кухне были – и меда, и получится кисель. Пусть непрозрачный, но полезный и вполне вкусный.
Занятая своими мыслями, я не обратила внимания, что тетка замолчала. Не до того было. Когда я налила в ведро горячей воды, чтобы ошпарить тушку, тетка выхватила курицу у меня из рук.
– Давай уж сюда. Я быстрее сделаю.
Я не стала спорить – получалось у тетки в самом деле быстро и ловко. Вернув мне готовую – опаленную и потрошеную – тушку, она села на лавку у окна.
– Шла бы ты отдохнуть, тетушка Анисья, – сказала я.
Нет, она мне не мешала и не смущала пристальным взглядом. Но и помогать больше не рвалась – так смысл ей сидеть на кухне? Можно и полежать.
– Чудно готовишь, – сказала вдруг она. – Курицу сразу в горшок сунула. Повар ее всегда сперва жарил, а только потом в горшок клал, так жирнее.
И как, спрашивается, объяснить человеку, привыкшему, что «еда колом в животе встает», что я так питаться не собираюсь, и постоялец наверняка тоже.
– Ты же сама говорила – заморский повар не так готовил. Если постоялец наш из самого Ильин-града.
Не знаю, что это за град, но, судя по тону тетки и реакции булочника, как бы не сама столица.
– Привык, поди, не по-купечески, а по-барски есть. Вот я и делаю по-барски.
– Больно ты знаешь, как по-барски. Где научиться успела?
Я с улыбкой обернулась к ней. Ответ был готов заранее.
– У мужа в доме.
– Ой, насмешила! – Тетка с размаху хлопнула себя по коленям. – Чтобы барыня готовить училась! Там, поди, и слуг в три раза больше было!
– Было, – согласилась я. – Да только тебе ли не знать, тетушка: если сама за всем не проследишь, все кое-как сделают. Вот и пришлось самой учиться, да как следует.
– «Как следует», – передразнила она. – Батюшка твой тоже так говорил – кругом одни бестолочи, все самому делать приходится.
– Батюшка знал, что говорил.
