– Слушай, а ты про себя-то ничего толком не рассказываешь. Только, вижу, глаз у тебя опытный, наметанный, как у…
– Как у кого? – тут же прищурился дед.
– Ну… как у партийного работника или председателя колхоза, – хмыкнул я.
– Бери выше, – Кузьмич выпрямился, как на построении, и с каким-то мальчишеским азартом выдал: – Я в органах работал.
– Да ты что? – удивился я. – Милиционером, что ли?
– На, смотри, – он распахнул шкаф, достал оттуда китель с майорскими погонами КГБ. – Видал? – он бережно стряхнул с лацкана пылинку. – Эх, вот было времечко…
– О, ни фига себе, – я уставился на китель. – Ты что, лётчик был?
– Тьфу ты, Максимка… – фыркнул он. – Какой лётчик? Это ж комитет государственной безопасности, – сказал с гордостью, наставительно потрясая морщинистым пальцем.
– А, ну я не сильно разбираюсь, – прищурился я, но улыбка у меня была та ещё.
– Да всё ты разбираешься, – усмехнулся он. – Я ещё в прошлый раз, как ты тут появился, сразу понял, кто ты.
– Но ведь ты меня не выдал, – сказал я. – Сделал вид, что не знаешь.
Он медленно, важно кивнул, словно генерал, принимающий парад.
– Так учили. Хочешь – сам расскажешь. Не хочешь – я и так узнаю.
– И кто же я? – я улыбался, но внутри уже готовился к ответу.
– Яровой Максим Сергеевич. Лучший сыскарь в Новознаменске. Нынче, правда, опальный и в розыске, – произнёс он, будто приговаривая.
– Ого… Ну ты, Кузьмич, даёшь.
– А то. Я хоть и старый пень, но нюх не потерял.
– Вот это хорошо, – кивнул я. – А с нынешними коллегами своими… ну, бывшими, ты связь держишь?
– В каком смысле?
– Ну, контакты есть?
– Конечно, имеются. Куда ж их деть, не протухли. А что?
– Ну, слушай тогда… – сказал я, и, опершись локтем на стол, начал рассказывать.
* * *
Телефон зазвонил так настойчиво, будто ему было глубоко плевать на то, что я только несколько часов назад вылез из бани Кузьмича, где мы налегли на его вишнёвую наливку, душевно поговорили «за жизнь» и за всё прочее. Голова гудела, как трансформаторная будка, подушка липла к лицу, а руки норовили вцепиться в одеяло и не отпускать его. Но привычка выработана годами службы: одна рука машинально потянулась к телефону, вторая – нащупала пистолет под кроватью.
На экране высветилось: Оксана. Ну и кому бы ещё понадобилось меня так рано дёргать?
– Да… – промычал я, не особо утруждая себя оживлённым тоном.
– Макс, всё-таки Бульдог одумался, – без предисловий сказала она.
– Неужели? – зевнул я, потирая виски.
– Угу. Сметанин лично мне звонил. Извинялся за моего сотрудника… ну, то есть за тебя.
– Ну, ясное дело… – хмыкнул я, устраиваясь поудобнее. – И-и?
– Так вот, – продолжала Оксана, – сказал, что всё выяснил. Что у следствия теперь другие, диаметрально противоположные версии, не связанные с тобой. Ты больше не в розыске. Сказал, что ему нужны твои показания. Как свидетеля. Просил, чтобы ты с ним срочно связался.
– Понятно… – промычал я.
– Макс, – в голосе её появилось напряжение, – ты что, не рад?
– Да рад, конечно, рад, – отозвался я, хотя, единственное, чему бы я был сейчас действительно рад – это возможности не отрывать головы от подушки и пойти досматривать сон.
– Ну так свяжись со Сметаниным, дай показания и выходи на работу. Хватит прохлаждаться. Тут у нас такое творится – без тебя зашиваемся. Ещё и Мордюкова нет, он-то, по твоему, между прочим, совету с давлением в госпиталь слёг, прячется от проверки.
– А что, проверка не уехала ещё?
– Завтра последний день. Потом справку разгромную накатают по результатам, а нам всё это разгребать. Выговоров, как собакам блох, навешают. Задолбали, не дают работать, – процедила она сплошным текстом.
Возмущенно, но как-то привычно, можно даже сказать – мотивирующе.
– Ну, система – она такая, – вздохнул я. – Сколько ни работай, хорошим не будешь.
– Всё, Макс, давай, до связи. Скоро увидимся. Ух! Как же я рада, что всё так само собой разрулилось.
На это я только хмыкнул, а потом вспомнил ещё кое-что.
– Погоди… Ты с технарями из БСТМ связывалась? Узнавала?
– Да… – и она рассказала мне результат их разговора.
– Спасибо, Оксан, пока.
– Ты, главное – свяжись с Бульдогом.
– Свяжусь, свяжусь…
Я отключил звонок, опустил телефон на тумбочку и ещё с минуту лежал, глядя в потолок. Голова по-прежнему была тяжёлая, но внутри уже начинало ворочаться то самое чувство – спокойного дня мне сегодня всё равно не видать.
* * *
Я набрал Бульдога, его рабочий номер.
– Сметанин слушает, – отозвался он, как всегда сухо, но на этот раз в голосе сквозила хотя бы какая-то оживлённость.
– Привет, Аркадий Львович, это я, Максим Сергеевич.
– О! – будто даже обрадовался он. – Ну ты даёшь… Вот устроил заварушку, а? Ладно, что всё разрешилось. Так, Максим Сергеевич, нам с вами нужно срочно увидеться и переговорить. Я снял розыск, так что теперь официально ты чист, больше не подозреваемый.
Мы с ним ещё в его машине перешли на «ты» – правда, вынужденно, по крайней мере, с его стороны, так что теперь он немного путался.
– Да, я в курсе, – ответил я.
– Тогда давайте так: надо встретиться, но не в моём кабинете.
– Почему не в кабинете? – спросил я.
– Не по телефону. Короче, у вас тут есть кафе на углу Ленина и Карла Маркса, знаешь? Оно там одно, не ошибиться. Через час сможешь быть? Дело серьёзное.
– Смогу.
– Если что, могу за тобой заехать.
– Нет, не надо. Сам доберусь, я на колёсах, – сказал я, хотя про себя отметил, что колёс у меня, по сути, сейчас и нет, но это Бульдогу знать ни к чему.
– Ну ладно. Тогда через час там.
Перед встречей я сделал пару звонков, уладив свои дела. Ровно через час такси высадило меня на перекрёстке Ленина и Карла Маркса. Кафешка была из тех, что помнили ещё девяностые: старая вывеска «Мангал и угли», облупившаяся краска, запах жареного мяса, который въелся в стены, и несколько пластиковых растений в горшках для вида. Надо думать, московский следак не хотел светиться в более парадных местах.
Внутри было пусто. За стойкой дежурила администратор – молоденькая, но уже с тем усталым взглядом, каким смотрят люди, пересидевшие лишнюю смену.
– Добрый день, у вас заказано? – вежливо спросила она, хотя и так было видно, что зал пуст.
– Нет, я не бронировал. Меня ожидают.
– А кто именно?
– Мужчина, на бульдога похож.
Она слегка нахмурилась, будто сверялась в памяти, потом глянула через зал и кивнула:
– А, понятно. Проходите.
Я подошёл к столику у окна, где уже сидел Сметанин. На его лице была совсем не та мрачная физия, к которой я привык. Он улыбнулся, поднявшись навстречу, пожал руку:
– Садись. Тут отличные стейки рибай, рекомендую.
– Рибай… – поморщился я. – Это что за зверь такой?
– Хе… Это мраморная говядина.
– Да хоть гранитная, только я как-то больше по свинине на шампуре. Тут, я так понимаю, с этим напряг.
Честно сказать, судя по экстерьеру, я надеялся на что-то более свойское.
– Да ты попробуй, – махнул он рукой. – Я угощаю. Всё-таки виноват перед тобой, давай хоть проставлюсь.
– Легко отделаться хочешь, – хмыкнул я. – Такая «простава» несерьезная… С тебя по-взрослому: сауна, шашлыки из свиной шеи и девки.
– Губа у тебя не дура, – усмехнулся он. – Ладно, как освобожусь, организую.
– Да шучу я, – отмахнулся я. – Я не привередливый. Давай, тащи свой рибай, посмотрим, что за зверь.
– И… пятьдесят грамм к нему, – подмигнул он.
– Ну, только если пятьдесят, – ответил я, тоже улыбнувшись.
Может, и не помешает чуть-чуть «подлечиться». Но – без фанатизма. День ещё только начинался, и впереди, я чувствовал, будет много всего.
Стейк оказался действительно на удивление хорош – сочный, с лёгкой корочкой, розовый на срезе, пахнущий дымком. Я отрезал кусок, пока жевал, обвёл взглядом пустой зал и, положив вилку, спросил:
– А к чему такая конспирация? Почему не у тебя в кабинете?
Бульдог пригубил кофе, откинулся на спинку стула.
– Пойми, Макс… тот мент, ксиву которого ты мне передал, действительно оказался московским опером. Не подделка. Всё настоящее. И тут, как я понял, ниточки тянутся в Москву.
– Ну и что дальше? – нахмурился я.
– Что дальше… Я обвинение и подозрения с тебя снял, но ты пока не высовывайся. Пускай все думают, что ты в тени, ничего не копаешь, никуда не лезешь. И возвращение твоё мы официально нигде не афишировали. Я по своим каналам проверю всё, что можно.
– Так я бы мог помочь, – пожал я плечами.
– Нет, Макс, подожди. Ты громко засветился, и сейчас надо действовать аккуратно. Всю цепочку вытащить наружу.
– А что за цепочка? Кто меня хотел грохнуть? – спросил я прямо.
Бульдог понизил голос:
– Вот в том-то и дело, что пока непонятно. Официально я добиваю старые дела Валькова, плюс веду дело о покушении на тебя.
– Но я ведь заяву не писал.
– И не пиши пока. Я же говорю – работаем осторожно. И мне нужно, чтобы ты рассказал всё, что знаешь.
– Да что я знаю? «Ниву» взорвали. Потом двое загнали меня в лес, хотели пристрелить, потом один укокошил другого. Кстати, автоматчика-то нашли?
– Нашли. Когда мы туда приехали, он уже был мёртв.
– Ясно. Кровью истёк?
Я посмотрел на Сметанина очень серьезно, давая понять, что это не дежурный вопрос, и он покачал головой.
– Нет, с простреленной головой. Кто-то добил его.
