Собака встречает нас осуждающим лаем, но на этот раз я не боюсь. Я на руках ее хозяина, что она мне сделает?
Он сгружает меня в доме, около чемодана, и коротко сообщает:
– Переодевайся. Я выйду. Потом тебе ногу намажем.
– Чем? – ехидно спрашиваю я. – Мазью из трав? Медвежьим жиром?
– Вообще-то я планировал диклофенаком, – с каменной мордой говорит он. – Но если ты настаиваешь…
– Диклофенак подойдет, – поспешно перебиваю я.
Он коротко ухмыляется и выходит во двор, хлопнув дверью.
Я открываю чемодан и быстро перебираю свои вещи. Юбки, платья, купальники, шелковые брюки… О, шорты! Правда, белые, но какой у меня выбор? Надеваю их вместе с алым топом, накидываю вязаный кардиган и осторожно делаю пару шагов. В целом по ровному полу, где нет иголок, кочек и мерзких шишек, идти вполне можно.
Аккуратно открываю дверь так, что она даже не скрипит, бесшумно выхожу на крыльцо и останавливаюсь, оглядывая двор.
Пес Джек что-то зарывает в углу – возможно, останки моего почившего ремня Гуччи, а вот мой муж… Мой муж колет дрова, стоя ко мне спиной. Все еще голый до пояса.
И черт возьми, он, конечно, меня бесит и все такое, но на это зрелище можно смело продавать билеты.
Глава 7.
Я, затаив дыхание, смотрю, как сильные мышцы красиво перекатываются под кожей, а на руках вздуваются бицепсы каждый раз, когда он поднимает над головой топор.
Примитивно, да.
Но завораживает.
Я бы еще смотрела и смотрела, но вдруг чертова собака поднимает свою лобастую голову и рычит в мою сторону. Боится, что я ремень обратно заберу?
Мой муж сразу же оборачивается и на мгновение замирает, увидев меня. Потом его брови угрожающе сдвигаются.
– Нормальной одежды у тебя не было? – спрашивает он грубо.
– А с этой что не так? – искренне не понимаю я. – Это единственные шорты, которые у меня с собой есть. В чем проблема?
– В их длине.
Я тут же перевожу взгляд на свои ноги. Ну да, толстоваты.
Наверное, с моей стороны было слишком оптимистично покупать такие короткие шорты, не похудев еще на парочку килограмм как минимум.
Но это не его дело! Будет он мне еще замечания делать!
Я и без него все прекрасно знаю про свою фигуру.
– Не нравится – не смотри, – с вызовом говорю я.
Учитывая, что я еще и без макияжа, смотреть тут и правда не на что.
– Принцесса, я могу хоть глаза закрыть, мне в целом пофиг, – бросает он, снова отвернувшись к своим дровам. – Но комары тебя от этого меньше жрать не перестанут. Ты в этих шортах считай что шведский стол для них. Потом же сама будешь чесаться и жаловаться.
Джек гулко рявкает, как будто подтверждая этим слова хозяина.
– Эта ваша природа мне все меньше и меньше нравится, – бурчу я, запахивая кардиган. – Поняла, буду в доме сидеть.
– Надо же, – скалится он. – Неужели ты умеешь быть послушной девочкой?
Я показываю ему средний палец и хлопаю дверью максимально громко, как могу.
В доме делать нечего.
Я закрываю чемодан и ставлю его в коридоре, потом, поразмыслив, вешаю на него промокшие в ручье брюки и блузку, а мокрое белье безжалостно выбрасываю в стоящее на кухне мусорное ведро. Я не настолько опустилась, чтобы в чужом доме свои трусы развешивать.
На этом дела заканчиваются.
Можно было бы выпить кофе, но я понятия не имею, как его делать без кофемашины и вообще без электричества.
Можно было бы подняться на второй этаж и посмотреть, что там, но за окнами уже темнеет, и мне банально страшно одной подниматься по неосвещенной лестнице.
Поэтому я просто сижу на табуретке и смотрю в окно, выходящее куда-то на лес, пока в дом не заходит мой муж.
– Я в баню пошел, – сообщает он, скользнув по мне взглядом.
– Очень рада за тебя, – ядовито отзываюсь я.
– Точно не хочешь? – помедлив, спрашивает он. – Там пока не так жарко.
– Обойдусь, у меня есть пачка влажных салфеток.
– Как знаешь.
Перед уходом муж вручает мне фонарик, и это, пожалуй, лучший его поступок за сегодня. Луч света в руке успокаивает, и даже то, что какие-то кровососущие твари все же цапнули меня за нежные места под коленками, не портит настроения.
Когда из бани возвращается муж, распаренный, красный и излучающий жар, как печка, он сразу же зажигает свечи. На кухне становится уютно, я устраиваюсь на табуретке, обхватив руками колени, и лениво смотрю на дрожащие огоньки и на тени, которые они отбрасывают на бревенчатые стены.
Когда я последний раз видела живой огонь? Дома у нас тоже всегда стояли на столе свечи, но исключительно электрические. Родители тщательно следили за пожарной безопасностью.
– Не боишься, что дом сгорит? – спрашиваю я. – Огонь – это вообще-то опасно.
– А уезжать с незнакомым мужиком непонятно куда – не опасно? – хмыкает он.
Я пожимаю плечами.
Язвить и огрызаться в ответ не хочется. Хочется вот так сидеть, бессмысленно пялиться на желто-оранжевое пламя и ни о чем не думать.
Так я и делаю.
Он в это время подходит к печке, возится с щепками и что-то там делает, бренча посудой, а потом ставит передо мной на стол кружку горячего кофе.
– Спасибо, – вырывается у меня.
Я сначала жадно принюхиваюсь к острому бодрящему запаху, а потом делаю большой глоток. Кофе обжигает небо, но это все равно кайф. Я даже мычу от удовольствия.
После кофе на столе появляется нарезанный крупными ломтями хлеб, брусок желтого масла и какая-то странная колбаса. Судя по всему, самодельная.
– Будешь бутерброд?
Я быстро оцениваю калорийность этого ужина. Масло сразу нет, это сплошной жир, а в колбасе явно видны куски сала – значит, тоже мимо. К тому же неизвестно, из чего или кого она сделана.
– Спасибо. Можно мне только кусочек хлеба, пожалуйста.
– А остальное?!
– Не хочу. Я такое не ем.
Он обжигает меня слегка презрительным взглядом.
– Дело твое, принцесса.
В полной тишине мы ужинаем. Он отрезает ножом толстые куски остро пахнущей мясом и пряностями колбасы, укладывает их на такие же толстые куски масла, а я пью кофе с хлебом, который на вкус почему-то напоминает пирожное. У него нежный мякиш, вкусная хрустящая корочка, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не взять третий кусок, потому что первые два исчезают незаметно.
Зубы я чищу на улице (хорошо, что щетка и паста были в отдельном футляре!) при свете фонарика у какого-то странного умывальника. Туда сначала надо налить воду из ведра, а потом нажимать снизу на металлическую фигню, чтобы она лилась.
– Какое извращение, – бормочу я, отплёвываясь зубной пастой. – Как так можно жить?
– Завтра домой уедешь.
– Уеду.
– Ну и все. Значит, не ной.
Собака не спит, следит за мной блестящими в темноте глазами, и от страха меня слегка потряхивает. Какое это жуткое животное все-таки.
А мне ведь еще надо кое-что сделать перед сном…
Приходится в очередной раз заткнуть рот своей гордости и попросить своего мужа проводить меня за забор. К растущим там кустам.
– Стой здесь и не смотри! Отвернись вообще! И два шага сделай вперед.
– Я могу совсем уйти.
– Только попробуй!
Когда возвращаемся в дом, он поднимается на второй этаж и показывает мне комнату, где я буду спать. В полумраке она выглядит вполне прилично: широкая кровать, тумбочка, шкаф во всю стену.
– Ты ляжешь тут, принцесса, а я на первом этаже в мастерской. На диване.
– Почему? – удивляюсь я.
– Потому что свою спальню я отдаю тебе, – цедит он.
– Э… спасибо? – неуверенно предполагаю я.
Он ничего не отвечает, уходит, а потом возвращается с тюбиком крема.
– Ногу давай.
– Я сама могу.
– Ногу. Давай.
Наверное, не стоит спорить с большим мужиком, который уступил мне свою спальню. Мало ли, вдруг потребует ее обратно. Или предложит лечь вместе.
Я вдруг понимаю, что эта перспектива пугает меня меньше, чем должна была, и это смущает.
Поэтому торопливо усаживаюсь на край кровати и протягиваю ему ногу.
Он присаживается на корточки, осторожно берет мою ступню в свои ладони и так тщательно рассматривает, что мне становится неловко. А потом выдавливает мазь из тюбика, и я охаю от неожиданности.
– Ого, какая она ледяная!
– Из холодильника потому что, – замечает он.
Меня царапает каким-то несоответствием, но я не успеваю об этом подумать, потому что он неожиданно бережными движениями растирает прохладную мазь по моей коже.
От этих прикосновений по телу бегут мурашки, и я закусываю губу. Никогда не думала, что у меня такие чувствительные ноги. Боже, это приятно…
И неловко.
Но приятно все же больше, чем неловко.
Я, не удержавшись, издаю какой-то тихий мурлычущий звук, и прикосновения сразу же исчезают.
Он резко встаёт и, бросив «Спокойной ночи», исчезает за дверью.
Я растерянно смотрю ему вслед.
– Ну спокойной ночи, так спокойной ночи, – бормочу я и разглядываю кровать, направив на нее фонарик.
Непохоже, что здесь к моему приезду поменяли постельное белье, а значит, этот неандерталец спал тут. На этой примятой подушке. И укрывался вот этим гигантским одеялом.
Мне должно быть противно, я вообще довольно брезгливый человек. Но почему-то сейчас этого чувства не возникает. Может, просто слишком устала?
