Елизавета Петровна в 1742 г.
На радостях она хотела быть великодушной и с Анной Леопольдовной, ее семьей. Велела просто выслать их из России. Но кто-то из приближенных остерег, что решение опрометчивое. Анне Леопольдовне и Антону Ульриху приходились родственниками австрийская Мария Терезия, прусский и датский короли. Младенец Иван уже и императором был, ему с матерью присягу приносили. Это ж какую смуту можно раздуть! Вдогон свергнутым правителям, уже отправленным к границе, полетели новые указания, и в итоге они очутились в заключении в крепости Динамюнде.
А уж на персональных врагах Елизавета отыгралась. На Миниха, Остермана, Головкина, Менгдена, Левенвольде навешали всевозможные вины, приговорили к смерти. Царица обет сдержала, помиловала. Но с ними разыграли процедуру казни, в последний момент зачитав указ о замене пожизненной ссылкой, упекли подальше – кого на Урал, кого в Сибирь. Хотя в ссылки-то отправилась правящая верхушка, определявшая политику страны. А при Елизавете главными советниками оказались тот же Лесток, Шетарди на правах «старого друга» (Лестока он купил за 15 тыс. ливров в год).
Они обработали остальное окружение государыни, под их давлением Елизавета объявила перемирие со шведами. В Стокгольме были на седьмом небе. Сочли, что тайные планы исполняются. Неприятельское командование в Финляндии даже оповестило свои войска, что русские получили приказ императрицы прекратить сопротивление – и в таком виде начали распространять информацию в нашей армии. В Россию снова засобирался Нолькен, заключать мир на шведских условиях. А Шетарди насел на Елизавету, что она должна обратиться к Людовику XV с просьбой о посредничестве.
Она попала в очень трудное положение. Выполнять свои устные обещания шведам и французам государыня совершенно не собиралась. Прекрасно понимала: если отдаст хоть что-то из завоеваний отца, рухнет ее имидж «дочери Петра» и те же гвардейцы первыми повернут штыки против нее. Пыталась отделываться любезностями, откладывать решения на «после коронации». Выручил ее Бестужев, выдвинувшийся сочинением манифестов и занявший пост вице-канцлера. Он составил от имени императрицы письмо не о посредничестве, а о «добрых услугах Франции». Шетарди и правительство Людовика разницы не уловили, проглотили. Через российских агентов в Стокгольме Бестужев узнал, какие условия шведы намерены предъявить нашей стране. А через агентов в Константинополе влез во французскую переписку. Министр Амело сообщал своему послу, что правление Елизаветы развалит Россию, и надо настраивать турок не бояться, поднажать вместе со шведами. Вице-канцлер добыл и доказательства, что Шетарди тайно переписывается со шведским главнокомандующим Левенгауптом.
Перед государыней Бестужев раскрыл карты ее «друзей». Предложил и гениальный ход. Бездетный шведский король доживал свой век. А ближайшим претендентом на трон был юный герцог Голштинии Карл Петер Ульрих – внук Петра I и племянник Елизаветы. Бестужев просчитал: когда шведы обнаружат, что ставка на русскую царицу провалилась, для них будет самой выигрышной комбинацией вызвать Карла Петера Ульриха в Стокгольм. Провозгласить наследником и чисто рекламно поставить во главе армии. Вот и новый «Лжедмитрий» для смуты – на Петербург наступает внук Петра!
Но ведь мальчика можно было использовать «в обратную сторону»! Только требовалось опередить шведов, пока они цеплялись надеждами на Елизавету. О, царица все-таки была очень умной женщиной. Идею вице-канцлера подхватила. Погнала поскорее в Голштинию своего личного доверенного, барона Корфа. В Киле он засыпал деньгами здешних сановников. Наставнику Карла Петера Ульриха Брюммеру обрисовал его сказочные перспективы, если его воспитанник станет наследником российского престола. Тот оценил, подростка усадили в карету и утащили буквально из-под носа у шведов.
Елизавета встретила его торжественно, окружила заботой и вниманием, завалила подарками. И Брюммер получил свое, стал гофмаршалом двора своего воспитанника с огромным окладом. Царица повезла их с собой в Москву на коронацию. С ней хлынул весь высший свет, правительство, дипломаты. В Москву перебрался и Шетарди, прикатил Нолькен. Дергались, когда же начнутся переговоры. Но… императрица вдруг оказалась недоступной для французского «друга». Объясняли, что слишком занята. Шутка ли, коронация! Примерки нарядов, подбор украшений…
Казалось, что подготовкой коронации занята вся русская верхушка, переселившаяся в Москву, – Сенат, Синод, лейб-гвардия. Однако посыпались и ошеломляющие известия: военного и морского ведомства праздничные хлопоты не коснулись. Перемирие истекло, и в Финляндии заговорили пушки. Из Франции к Шетарди летели громы и молнии: что творится? Русские просили о посредничестве, а сами возобновили войну! Но Бестужев развел руками. Какое посредничество? Мы в посредничестве Франции не нуждаемся. Речь шла только о «добрых услугах». Вы что-то неправильно поняли.
В Успенском соборе Кремля Елизавета пышно венчалась на Царство. На два месяца покатилась непрерывная череда праздников, в честь коронации сыпались награды. Не забыла императрица и Бестужева, возвела в графское достоинство, добавила под его начало российскую почту. Впрочем, самые щедрые пожалования обрушились на Алексея Разумовского. Уже не только фаворита, где-то в это время Елизавета тайно обвенчалась с ним в Знаменской церкви подмосковного села Перово. Инициаторами были духовник царицы протоиерей Федор Дубянский и Бестужев [9, с. 317–319]. Он был глубоко верующим – но и себя не забывал, в лице Разумовского приобрел мощную опору.
А пока в Москве бурлили торжества, в Финляндии корпус Ласси лупил шведов. С моря его прикрывала и сопровождала эскадра адмирала Головина. Пустили в ход и козырную карту Бестужева, отплатив противнику его же монетой. Распространяли воззвание – если финны захотят создать отдельное королевство, мы поддержим. А королем будет Карл Петер Ульрих, общий потомок Карла XII и Петра I. Началось массовое дезертирство финнов из шведской армии.
Отступающих неприятелей оттеснили к Гельсингфорсу (Хельсинки), и они капитулировали. При этом 7 тыс. финских солдат принесли присягу служить Елизавете. Для Шетарди это стало крахом. Его обвинили, что он ввел в заблуждение собственное правительство, отозвали во Францию. Правда, Елизавета не забыла его услуг. На прощанье обласкала, завалила дорогими подарками. А русские уже заняли всю Финляндию. В Або (Турку) созвали ландтаг из делегатов местных сословий. Они постановили отделиться от Швеции, сделать финский язык государственным, пригласить к себе королем Карла Петера Ульриха.
Швеция была в полной панике. Спорили, что делать. Решили объявить Карла Петера Ульриха наследником своего престола, вот и останется Финляндия в составе Швеции. Да и для торга на переговорах можно было использовать родство своего наследника с императрицей. Но Елизавета опять опередила. В ноябре 1742 года организовала переход племянника в Православие. Карл Петер Ульрих превратился в Петра Федоровича, был официально провозглашен наследником российского престола и подписал отречение от прав на шведскую корону.
Вырабатывая условия мира, Бестужев настаивал – для нашей страны важно максимально ослабить Швецию. Забрать у нее если не всю Финляндию, то значительную ее часть. Но и враги России разобрались, кто же рушит их замыслы. Ближайшим наперсником царицы оставался Лесток. Вместо уехавшего Шетарди платить ему стал французский поверенный в делах д’Алион. Они привлекли в альянс и алчного Брюммера, гофмаршала наследника.
В это время умер старый и давно уже недееспособный канцлер Черкасский, на его место явно выдвигался Бестужев. Но группировка Лестока и Брюммера взялась усиленно под него копать, чтобы вообще сместить. А французское правительство поставило им задачу свести шведские потери в войне к минимуму, и они уговаривали государыню мириться на самых мягких условиях. Не злить соседей, не закладывать вражду на будущее. Вместо этого включить в требования, чтобы шведы избрали наследником Адольфа Фредерика – любекского князь-епископа, дядю Карла Петера Ульриха. В Стокгольме на троне сядет родственник нашего наследника, и Швеция повернет к дружбе.
Бестужев доказывал, что это бессмысленно – в Швеции была конституционная система. Вся власть принадлежала риксроду (совету аристократов) и риксдагу (парламенту), король не играл никакой роли. Но партия Лестока и Брюммера под дудку д’Алиона оттесняла вице-канцлера от трона, порочила в глазах императрицы. А недостатков у него хватало: пил сверх меры, крупно играл, ходил неопрятным. Да и денежки у иностранцев брал так же, как они (но только у тех, альянс с которыми считал выгодным для России, – у Англии, Австрии).
Нет, Елизавета все же оценила, сколько пользы ей уже принес Бестужев. Отдала ему международное ведомство, хотя и в канцлеры не произвела, оставила в ранге вице-канцлера. Но насчет условий мира поддалась уговорам наперсников. Идеей «королевства Финляндии» пожертвовала. Шведы избрали своим наследником Адольфа Фредерика. А Россия вернула им почти всю Финляндию, забрала лишь небольшую часть до реки Кюмень с крепостями Вильманстранд, Фридрихсгам и Нейшлот.
Глава 3
Европейские «смотрины»
Отец Фикхен на войну не попал. У него случился удар. В легкой форме, он только стал хромать. Но губернаторскую службу нес исправно, готовил пополнения, и Фридрих был им доволен, произвел в генералы от инфантерии. А когда пришли известия, что в России воцарилась Елизавета, возбудилась мать Фикхен. Это же была невеста покойного брата Иоганны! Да и сама дальняя родственница, тетя ее двоюродного племянника Карла Петера Ульриха! А родственники были «капиталом» Иоганны – к ним можно было ездить, гостить.
Губернаторская супруга поспешила напомнить о себе, что она не чужая Елизавете. Написала ей самые цветистые поздравления и пожеланиями. На всякий случай, на вдруг. А Елизавете после переворота любой позитивный отклик из-за границы был бальзамом на душу. Тем более, что не забыла умершего перед свадьбой жениха, в свое время успела полюбить его, хранила (наверное, и разукрашивала) в душе мелодраму юности.
Иоганна неожиданно быстро получила ответ с благодарностью, воспоминаниями о брате. Императрица даже откуда-то узнала, что у Иоганны имеется портрет ее покойной сестры, голштинской герцогини Анны Петровны. Елизавета попросила прислать его. Разумеется, мать Фикхен выполнила немедленно. Возможно, тут уж и Фридрих заинтересовался, помог. Для него-то было важно наладить лучшие отношения с новой русской государыней. Отблагодарила Елизавета по-царски, прислала собственный портрет в рамке с бриллиантами. А к этому времени и «родство» упрочилось! Карла Петера Ульриха увезли в Россию на роль наследника!
Между тем война в Европе разгоралась все жарче. Ставленника французов, курфюрста Баварии, провозгласили императором Карлом VII. На Австрию ее противники навалились со всех сторон. Но Мария-Терезия обратилась к Венгрии, даровала значительные льготы, и мадьярские бароны подняли общее ополчение. Явные претензии Франции на европейское лидерство встревожили Англию, она приняла сторону Марии Терезии. А прусский Фридрих вел собственные игры и сам определял их правила. Пользуясь трудностями Австрии, заключал с ней перемирия, за что ему «временно» оставляли часть Силезии. А потом без предупреждений перемирия нарушал – урвать что-нибудь еще.
Крутые дипломатические интриги завязались и в России. Бестужев видел, что интересы нашей страны требуют альянса с Англией и Австрией. Британцы – извечные соперники Франции. Австрийцы – естественные союзники против Османской империи, а ее тоже направляла Франция, тянула под свое влияние и Польшу. Но эту линию срывали Лесток, Брюммер и французский посланник Алион. К ним примкнул и прусский, Мардефельд. А настроить Елизавету против сближения с Австрией было очень просто. Муж Анны Леопольдовны Антон Ульрих был родственником Марии Терезии, при переговорах прямо или косвенно всплыла бы судьба свергнутого семейства.
Оно и в заключении оставалось угрозой для императрицы. Легкий переворот силами горстки солдат, их царские награды стали ох каким соблазном и для других желающих возвыситься. Раскрывали заговоры камер-лакея Турчанинова с несколькими гвардейцами, поручика Зимницкого с чиновником Седстремом. Обсуждали, как ночью прикончить Елизавету, вернуть на престол Ивана Антоновича с родителями. Заговорщиков после смертных приговоров царица миловала. Били кнутом, ссылали подальше. Но Елизавета боялась оставаться ночью одна. Выработала привычку затягивать балы и вечеринки за картами до утра. Никто не знал, в каком дворце и какой комнате она ляжет спать – определяла в последний момент.
Юная Екатерина. Художник Луи Каравак
Ну а Англия, готовясь вступить в войну, предложила союзный договор России. Бестужев активно поддержал его. Однако у британцев было уязвимое место на континенте – в Германии английскому королю принадлежало княжество Ганновер. Прямо под боком у Пруссии. В Лондоне прикинули, как бы обезопасить свои владения, нейтрализовать Фридриха. Предложили и ему оборонительный союз. За это британцы нажали на Австрию, чтобы мирилась с Пруссией, шла на уступки. Марии Терезии деваться было некуда. Фридриху уже не временно, а насовсем отдали Силезию, добавили графство Глац. Прусский король изображал, будто удовлетворился полученным жирным куском, вышел из войны. Но высматривал, отслеживал ситуацию, сулящую ему новые призы.
Союз с Англией он оценивал со своей точки зрения – обезопасил Пруссию с моря. А с севера-то над ней нависала Россия, способная сорвать любые его замыслы. Фридрих поручил своему послу в Петербурге Мардефельду заключить с ней такой же союз, как с британцами, считал его настолько важным, что предлагал даже скрепить браком российского наследника с собственной младшей сестрой Луизой Ульрикой. Король вообще не жалел усилий, чтобы расположить Елизавету к дружбе. Одним из первых признал ее законной императрицей, послал ей высшую награду Пруссии, орден Черного орла.
Бестужев решительно выступил против альянса. Он уже раскусил Фридриха как циничного хищника, который будет лишь использовать заключенные договоры для дальнейшей агрессии. Но Мардефельда поддержали Лесток, Брюммер – и французы присоединились, проплачивали. Хотя Фридрих и нарушил союз с Людовиком XV, однако французские министры, как и Бестужев, прогнозировали, что замирился он ненадолго. А кроме того, в Версале возник план за «прусскую ниточку» оторвать Россию от Австрии, перетянуть на свою сторону.
На Бестужева давили и с другой стороны – его британские партнеры. У них-то были собственные интересы, и они настаивали, чтобы наша страна присоединилась к англо-прусскому альянсу. Скрепя сердце, вице-канцлер все же подписал оборонительный союз с Фридрихом. Только российские обязательства всячески урезал. Брак наследника с королевской сестрой вообще из соглашений исключил. Оговорил, что этот вопрос надо решать отдельно. Тем не менее, австрийская Мария Терезия очень возмущалась, она тоже представляла: Фридрих связывает руки русским ради захватов ее владений. Своего посла Ботта, не сумевшего помешать заключению договора, она отозвала, перевела из Петербурга в Пруссию.
Но переговоры так или иначе коснулись женитьбы наследника. А об этом и сама Елизавета задумывалась, обсуждала с приближенными. Чтобы соответствовать стандартам династических браков, девушка должна была принадлежать к венценосной семье – короля, герцога, владетельного князя. Ее выбор должен был сочетаться с международной политикой России. Кроме того, набожная императрица не допускала вариантов, чтобы жена наследника осталась не православной. Из-за этого католички практически исключались. Они редко соглашались менять веру, в отличие от протестанток. Впрочем, даже с учетом всех требований кандидаток хватало в Германии, в россыпи мелких государств. Составлялись списки невест, и Фикхен в них попала. Хотя ни она, ни ее родные об этом еще не подозревали.
В 1742 г. Елизавета послала в Пруссию своего личного доверенного, камер-юнкера Сиверса. Он должен был передать Фридриху «ответ» на орден Черного орла – высший российский орден Святого апостола Андрея Первозванного. Но получил и тайное поручение «посмотреть» невест. В Берлине он узнал, что там как раз находится Иоганна с 13-летней дочкой. Сиверс навестил их. Мать растерялась, из кожи вон лезла, принимая неожиданного посланца императрицы. А тот как бы между прочим попросил взглянуть на Фикхен.
Иоганна до сих пор ставила дочь очень невысоко и опять унизила ее. Девочку в это время причесывали, чтобы появиться при дворе, взбивали волосы по тогдашней моде. Мать вывела ее перед гостем «наполовину причесанной, как была» – лохматой и неопрятной. Дескать, сами видите, что с такой взять! Тем не менее Сиверс остался удовлетворен, даже попросил портрет Фикхен, показать в Петербурге. Его визит оценила не Иоганна, а король. Он-то просчитывал разные варианты политических игр. Распорядился изготовить портрет у лучшего берлинского художника Пейна. Позаботился и повысить статус потенциальной невесты – произвел ее отца в фельдмаршалы.
Правда, было одно «но». Невесте наследника полагалось быть из семьи владетельного князя. А Кристиан Август был лишь военным, никакого княжества у него в помине не было. Хотя и эта проблема очень вовремя снялась. 7 ноября 1742 г. умер бездетный двоюродный брат отца Иоганн Август, князь Цербста. Кристиан Август вместе со старшим братом Иоганном Людвигом «напополам» унаследовали крошечное княжество. Исполнилась мечта Иоганны – из Штеттина семья переехала в Цербст, в собственный замок (тоже «напополам») с Иоганном Людвигом.
Доходы от таких владений были слишком ничтожные. Отец ради заработка остался на прусской службе. А у Фикхен такой образ жизни напрочь стер чувство дома, родины. Из детского привычного Штеттина – разные города, государства, разное окружение, разные наречия немецкого – и общий язык аристократического общения, французский. Теперь и Штеттин сменился на Цербст, где она так же бывала урывками, между разъездами матери. Какое-то постоянство девочка могла найти только в себе, строила свой внутренний мир – и оказалась готовой переместить его в мир иной державы, иного народа.
Встрече с Сиверсом, даже догадавшись о ее смысле, семья поначалу не придала особого значения. Все же понимали, для наследника собирают портреты разных кандидаток, их могут быть десятки. Куда уж замухрышке Фикхен из микроскопического княжества? А в том, что дочь в подобном ряду будет последней, мать была убеждена и продолжала внушать ей самой.
Фридрих рассуждал иначе. Кандидатуру собственной сестры он снял сам. Нашел ей более эффективное применение – когда Россия протолкнула в шведские наследники любекского Адольфа Фредерика, безвольного и аморфного. Фридрих быстренько сосватал за него боевую и энергичную сестренку. Уж она-то возьмет в оборот будущего шведского короля с пользой для Пруссии. А для России Фридрих счел очень неплохим вариант Ангальт-Цербстской княжны. Его шпионка Иоганна займет видное место при дворе. Будет руководить и дочкой, а со временем та сама станет агентом влияния, направляя в нужную сторону наследника, потом и монарха. Мардефельду в Петербург были отправлены соответствующие инструкции. Но продвигать Фикхен в невесты требовалось не напрямую, не от лица Пруссии, а через голштинцев, через Брюммера и его команду.
Политика закручивалась вокруг женитьбы молодых людей, еще ничего не о том не знающих – а определялась эта политика положением на фронтах. В 1743 г. оно резко изменилось со вступлением в войну Англии. Британский флот сорвал перевозки испанских войск, заставил замириться Неаполитанское королевство. Британское золото перекупило Сардинского короля и саксонского Августа III, они перешли на сторону Австрии. Британские контингенты всадились и в Нидерландах. К ним присоединилась голландская армия. Теперь стало туго французам, и… они зазывали снова вступить в войну Фридриха, сулили субсидии и все, что он пожелает.
А в Петербурге как правительство Людовика XV, так и прусский король видели первостепенной задачей свалить Бестужева, мешающего повернуть Елизавету в русло собственных планов. Он по-прежнему гнул линию в сторону Австрии. Доводил до государыни недостойные шаги Франции, Пруссии. Спохватилась и Мария Терезия. Хоть и с запозданием признала Елизавету законной государыней. Признала и ее титул императрицы – а это для Габсбургов была очень серьезная уступка. Франция со времен Петра I так и не признавала за русскими монархами императорский титул.
Царица смягчалась, началась отработка союзного договора. Но все усилия Бестужева неожиданно обрушил… австрийский посол Ботта. Уже уехавший в Пруссию! Он был горячим итальянцем, бравым военным, а вот дипломатом оказался никаким. Идеализировал Анну Леопольдовну, забывая, что при ней российскую политику направляли не друзья Австрии Антон Ульрих и Остерман, а саксонский эмиссар Линар. Злился, что при Елизавете отношения между державами ухудшились.
При себе он эмоции не держал, крутился среди недовольных императрицей. А таковые собирались у Натальи Лопухиной. Эта дама враждовала с Елизаветой еще при Петре II, Анне Иоанновне, Анне Леопольдовне. Распускала про нее сплетни, доносила. Сама же была любовницей всемогущего гофмейстера Левенвольде, обеспечивая через него блага для мужа и детей – ее прозвали «пройдохой блудодейной». Елизавета и Левенвольде сослала, и у его пассии отобрала пожалованные Анной Леопольдовной имения, уволила мужа генерал-поручика, сына удалила от двора и понизила в чине.
У Лопухиной такие же обиженные перемывали кости государыне. А Ботта перед отъездом в Пруссию объявил, что считает делом чести освободить «принцессу Анну», уверен в помощи Фридриха – женатого на сестре Антона Ульриха. Оппозиционные дамы, офицеры и чиновники воодушевились. Обсуждали, как освободить свергнутых правителей. А когда Пруссия начнет войну за них – агитировать солдат переходить к противнику.
Через доносчика этот клубок раскрылся. Дальше болтовни дело не дошло – но налицо были нарушение присяги, оскорбление величества, заговор, хоть и не успевший реализоваться. А особенно возрадовались Лесток, французский и прусский послы, когда в кружке Лопухиной и Ботта обнаружилась Анна Бестужева. Жена брата ненавистного вице-канцлера. И сам он дружески встречался с Ботта! Д’Алион восторженно доносил: «Наконец наступила минута, когда я могу насладиться счастием погубить или по крайней мере свергнуть Бестужева».
Но с этим вышел прокол. Брат вице-канцлера Михаил был женат на Анне Ягужинской-Головкиной всего два месяца. Ее дружбы с Лопухиными не разделял, не бывал у них, а от супруги сразу отрекся. Никаких показаний против вице-канцлера добыть тем более не удалось. Его контакты с австрийским послом не выходили за пределы обязанностей. Из арестованных 8 человек были приговорены к смерти. Четверым царица заменила казнь на битье кнутом с урезанием языков, остальным плети, разжалования в матросы, ссылки.
На международных делах «бабий заговор» круто аукнулся. Наивный Ботта совершенно впустую строил надежды на Фридриха. На родство жены ему было плевать – король с ней даже не общался. Зато он ухватился за возможность вбить клин между Австрией и Россией, самому подольститься к Елизавете. Потребовал от Вены отозвать Ботта из Пруссии. Русской царице передал совет: Анну Леопольдовну с родными заслать «в такие места, чтоб никто знать не мог, что, где и куда оные девались, и тем бы оную фамилию в Европе совсем в забытое привесть». Напуганная заговором Елизавета оценила «дружбу» и совет исполнила. После годичного заключения в Динамюнде низложенное семейство перевели сперва в Ранненбург (Липецкая обл.), а потом в Холмогоры. Малолетнего бывшего императора Ивана Антоновича отделили от родных, запретили называть по имени.
А вот у Марии Терезии на требование Елизаветы наказать Ботта (что он действительно заслужил глупой болтовней) взыграло самолюбие. Она стала выгораживать посла, ссылалась на его прежние заслуги, на возможную клевету. Но у царицы такая защита нашкодившего дипломата вызвала подозрения, что замыслы заговора были не его собственной инициативой – а указаниями венского правительства и двора. Вместо сближения с Австрией чуть не дошло до полного разрыва.
На этом опять пробовала сыграть Франция. В Россию вторично направили Шетарди с секретной миссией – использовать его личное влияние на Елизавету, втянуть в союз с Людовиком и Фридрихом. У д’Алиона не получилось свалить Бестужева – может, у него получится. Хотя и русская дипломатия работала квалифицированно. От посла во Франции Кантемира Бестужев узнал о планах Версаля, «потаенной» миссии Шетарди.
Окружение императрицы контролировали враги вице-канцлера, но он нашел союзника среди любимцев Елизаветы – Михаила Воронцова. Этот ограниченный хлыщ возвысился женитьбой на двоюродной сестре государыни Анне Скавронской, государственных дел никогда не касался. Ему польстило, что Бестужев обращается к нему за покровительством. И он, ноль без палочки, становится важной политической фигурой. Вице-канцлер, умело подбирая материалы, стал доводить их до Елизаветы через Воронцова.
К появлению Шетарди императрица оказалась подготовленной. Встретила его приветливо, но и насмешливо, от любых разговоров о политике ловко уклонялась. А следующий раунд борьбы с Бестужевым как раз и разыгрался вокруг выбора невесты для наследника. Вице-канцлер успел возобновить союз с саксонским Августом III, воевавшим уже на стороне Австрии. Вот и в невесты Бестужев советовал дочку Августа, Марию Жозефу Каролину Элеонору Франсуазу Ксаверию. Не вышло. Императрица подоплеку раскусила и девицу отвергла – ее мать приходилась кузиной австрийской Марии Терезии.
В противовес Брюммер и Лесток рекламировали Фикхен. Дескать, она из того же Гольштейн-Готторпского дома, который Елизавета уже как бы взяла под покровительство. Троюродная сестра нашего наследника. Ее мать – сестра Адольфа Фредерика, будущего шведского монарха. Для государыни оказался особенно привлекательным другой фактор. Род достаточно знатный, а княжество нулевое, на нашу политику никакого влияния оказывать не будет [10]. Сентиментальная царица вспомнила и о том, что это племянница ее собственного жениха, не дожившего до свадьбы. Казалось, что породниться-то будет не случайным – косвенным образом исполнится воля покойной матери, желавшей брака Елизаветы и Карла Августа.
А 14-летняя Фикхен расцвела. Превратилась из угловатого подростка в симпатичную девушку – чего Иоганна упорно не замечала. В 1743 г. они гостили у бабушки в Гамбурге, и появился новый визитер из Петербурга. Николай Корф, особо доверенное лицо императрицы и даже родственник – он, как и Воронцов, был женат на одной из двоюродных сестер Елизаветы, графинь Скавронских. Ему государыня поручала самые важные и деликатные задачи, именно он вывез из Голштинии Карла Петера Ульриха. Иоганну с дочерью он навестил уже не «попутно», а разыскал целенаправленно. Пожелал увидеться с Фикхен, повторно заказал ее портрет.
О цели умалчивалось, но она была прозрачной. Ведь было же очевидно, что Корф действует по приказу императрицы. Девушке очень льстило такое внимание. Посланец уехал, а Фикхен… чуть сама не растоптала собственные перспективы. Самоутверждалась, что она-то красивая, милая, притягательная для мужчин. А в Гамбург заглянул один из ее многочисленных дядюшек Георг Людвиг. На 10 лет старше ее, красивый, веселый. Гувернантка Бабет первая заметила, что его любезности к племяннице перерастают в ухаживание. Забила тревогу, однако мать проигнорировала. По сути, молчаливо поощряла двоюродного брата.
Интерес к Фикхен из Петербурга для нее оказался непонятным и неприятным. Она сама была еще 30-летней красавицей, а в центре внимания оказалась вдруг ее нелюбимая дочь, вызывая противодействие и ревность. Для Фикхен мать готовила как раз такую партию – выдать ее за мелкого князька, вполне по ее уровню. А у дочери вскружилась голова от первого увлечения. Взыграл и протест – доказать матери, насколько та ее недооценивает. Со стороны дядюшки дошло до объяснения в любви, он попросил руки. Фикхен, запутавшись в вихрях новых для нее чувств, дала согласие. Из Гамбурга она уезжала, задрав нос – и верила, будто утерла его матери.
Но браки в знатных домах были делом не быстрым. Предстояли обсуждения приданого, составление договора. Потом помолвка. И уж дальше венчание. Эти этапы не успели осуществиться. На Рождество семья собралась в Цербсте – теперь он стал их «родовым» замком. А 1 января 1744 г. мать получила письмо из Петербурга от Брюммера. Он по личному указанию императрицы звал Иоганну со старшей дочерью, не теряя времени, прибыть в Россию. О причинах предлагал догадаться самой и всячески впячивал собственные заслуги в этом деле. Ссылался и на прусского короля, «посвященного в тайну». Ну а для слишком непонятливых через несколько часов примчалась эстафета от Фридриха с разъяснениями: «При том уважении, которое я питаю к вам и к принцессе, вашей дочери, я всегда желал приготовить для нее какое-нибудь из ряда вон входящее счастье. Вот мне и пришло в голову, нельзя ли было бы обвенчать ее с кузеном третьей степени, русским великим князем».
В замке известия вызвали переполох. И мать была вовсе не в восторге ни от поездки в неведомые края, ни от той роли, на которую выдвигается совершенно недостойная, по ее убеждению, Фикхен. А отец был вообще в шоке. Для него, твердого лютеранина, была неприемлема сама мысль о смене дочерью вероисповедания. Екатерина II в мемуарах впоследствии утверждала, будто переломила настроения родителей она сама. Налетела на мать: «Если действительно ей делают подобные предложения из России, то не следовало от них отказываться, что это было счастье для меня». Иоганна возражала: «А мой бедный брат что скажет?» Фикхен смутилась, но парировала: «Он может только желать моего благополучия и счастья» [1, с. 75].
Хотя в ее влиянии на решение родителей можно усомниться. До сих пор ее не слишком-то слушали. А вот Фридрих был начальником как для отца, так и для матери. Стоит отметить «странную» особенность. Оба письма были адресованы не главе семьи, а Иоганне. И оба напоминали не предложения сватовства, а приказ, хоть и выдержанный в галантных тонах. Что ж, король знал, кому адресовал его. Отец в случае категорического возражения мог бы выйти в отставку. А для матери ее положение при берлинском дворе было жизненно важным. Уж какие аргументы она использовала для уговоров мужа, неизвестно, но 4 января дисциплинированно доложила королю: «Князь дал согласие. Самая поездка, в настоящее время года действительно опасная, меня нисколько не страшит».
Теперь каждый день посыпались депеши из Берлина и Петербурга – поторопиться. Семья собиралась лихорадочно. Впрочем, Иоганна видела главным действующим лицом себя. Читала письма-приказы, отдавала распоряжения, отбирала наряды. Для дочери наскоро взяли лишь три платья, дюжину рубашек и несколько пар чулок. Через неделю выехали в Берлин. Причем здесь под предлогом «тайной миссии» мать вообще не пустила Фикхен ко двору. Ринулась туда сама. Фридрих принял ее с глазу на глаз. Дал исчерпывающие инструкции, принятые ею с энтузиазмом.
Но король пожелал увидеться и с дочерью. А Иоганна настолько занеслась в роли доверенного эмиссара короля, что делиться ею с Фикхен никак не желала. Она отговорилась, что дочка больна. Однако у короля ума было побольше. Раскусив лукавство, он велел Иоганне прийти с Фикхен через два дня на обед к королеве. Упрямая мать даже его приказа ослушалась. Явилась одна. На новые отговорки о болезни Фридрих очень вежливо уличил ее во лжи. Иоганна даже сейчас пыталась выкручиваться, что дочь не одета. Король пожал плечами, что без нее обед не начнут, будут ждать хоть до завтра. Только тогда матерь призналась, что у ее «золушки» даже нет придворного платья.
Фридрих послал ей платье одной из собственных сестер. Дождался, встретив ее в передней. А вечером на балу Фикхен усадили за стол короля, рядом с ним. Мать – за стол королевы, а отца – с генералами и придворными чинами. Девушка робела, оказавшись рядом с монархом и слушая его «тысячу учтивостей». А он знал, что делал. Дал урок Иоганне, что с дочерью, достигшей подобного уровня, так обращаться нельзя. Очаровал девушку вниманием (и щелчком по носу матери), постарался оставить о себе самое теплое впечатление – на будущее пригодится. И русским дипломатам, агентам продемонстрировал, как он относится к невесте наследника.
16 января семья покинула Берлин. Но прусского фельдмаршала императрица (и тем более Бестужев) сочли в России лишним, о чем заранее предупредили через своего посла. Чтобы не привлекать внимания, Иоганна с дочерью должна была следовать инкогнито, под именем графини Рейнбек. Проезжая мимо Штеттина, Фикхен трогательно распрощалась с отцом. При расставании он сунул дочери записку, требовал строго хранить лютеранскую веру. Девочка обещала, заливаясь слезами. Они виделись в последний раз.
Глава 4
Фикхен становится Екатериной
Поездке Иоганны и Фикхен в Россию посвящен один из романов Нины Соротокиной и второй фильм Светланы Дружининой о приключениях гардемаринов. Там герои спасают путешественниц от банды французского дипломата де Брильи. К реальности сюжет ни малейшего отношения не имеет. В данное время Франция была лучшей союзницей Пруссии, они действовали заодно. Дам сопровождали трое слуг и две камеристки, ехали тремя каретами. Фридрих обеспечил, чтобы на каждой почтовой станции их уже ждали свежие лошади, на переправах паромщики и рабочая сила.
Однако дорога была ужасной – грязища, ухабы, ямы, зимой ею никто не пользовался. За каждой каретой тащили прицепленные сани, но они только тормозили движение, снег так и не выпал. Хотя было очень холодно, задувал студеный ветер, женщины закрывали лица шерстяными масками. У Фикхен от холода так немели ноги, что ее выносили из кареты на руках. Отогревались на постоялых дворах, но там атаковали полчища клопов и тараканов. За Мемелем въехали в Курляндию, и почтовые станции кончились, лошадей приходилось нанимать у местных крестьян.
Зато в Митаве ждали уполномоченные императрицы с присланными ею собольими шубами, охраной, конями. По льду пересекли Двину и российскую границу, и инкогнито кончилось. В Риге была пышная встреча: салюты, колокольный звон, музыка, запруженные улицы. Отдавали честь построенные войска, кланялись парадно одетые дворяне, горожане. Кстати, почетным караулом командовал тот самый барон Мюнхгаузен, служивший в России, а потом за склонность приврать прославленный книгой Распе.
Троице-Сергиева лавра
Этот резкий переход из грязи и убожества в атмосферу яркого праздника ошеломил Фикхен. А как кружило голову, что встретивший их праздник предназначен именно для нее! И он не завершался. От Риги уже лежал снег. Погрузились в царские сани с удобными теплыми кибитками, с многочисленной свитой в три дня домчались до Петербурга. Елизавете в это время вздумалось пожить в Москве. Как обычно, с императрицей туда перебрались и весь двор, правительственные учреждения. Но часть сенаторов оставалась в столице, для Фикхен с матерью и здесь организовали торжественную встречу.
Однако Иоганне напомнили и о тайной миссии. Когда ехали по улицам через толпы приветствующего, радостного народа, секретарь прусского посольства Шривер бросил в экипаж записку. В ней был перечень российских политических и придворных фигур с краткими характеристиками, степенью их близости к государыне [11, с. 77]. В Петербурге предстоял трехдневный отдых. Елизавета приготовила им одежду – представляла, что наряды гостий из Цербста могут быть бледноваты для ее двора. Фикхен получила такое платье, о каком никогда и мечтать не смела. 30 лет спустя подробно описывала его, настолько сильным было тогдашнее впечатление. Впрочем, ждали их не только платья. Прусский посол Мардефельд и Шетарди специально задержали отъезд в Москву. Повидались, пошептались с Иоганной. А первое задание оговорил ей еще Фридрих в Берлине – посодействовать падению Бестужева. Теперь уточнялись ее функции, методы, связи, кто при дворе является союзником.
Из Петербурга выехали целым поездом из трех десятков саней. И здесь-то не было уже никакой речи о трудностях. Остановки и изысканная еда в путевых дворцах императрицы. Наезженный тракт и собирающиеся к нему крестьяне – хоть мельком глянуть на невесту наследника, на ее пролетевший экипаж. А Фикхен открывала для себя не только новую страну, а будто новый мир. Необозримые пространства, великолепие природы, приветливые люди. И колоссальное могущество царицы – девочка буквально ощущала его во всех встречах, в обеспечении их поездки.
В Германии она не оставила ничего дорогого и близкого, кроме отца и гувернантки. По нескольку раз за год меняла обстановку и окружение. А сейчас Россия влюбила ее в себя. Рождалось желание принадлежать к этому миру. Соединиться с ним, стать по-настоящему «русской», чтобы он стал и ее миром. На последней станции перед Москвой встречал знакомый – Сиверс. Здесь дамам предстояло переодеться к встрече с государыней. 9 февраля упряжка из 16 великолепных лошадей пронеслась по вечерним улицам ко дворцу Анненгоф.
В вестибюль вышел Лесток. Появился Брюммер с юным наследником. Тот отбарабанил вычурное заученное приветствие. Но Фикхен даже не успела толком разглядеть будущего мужа – позвали в государыне. Повели через анфиладу залов, мимо выстроенных кавалеров и дам. Императрица поразила девочку красотой и величием. В роскошном серебряном платье, в сверкании бриллиантов. Ошеломило и осознание: ее саму привезли на такую же роль, будущей императрицы. Елизавета надолго стала для нее идеалом.
Она оказалась и ласковой, обаятельной. Обняла путешественниц. Всплакнула, заметив их сходство с покойным своим женихом. На благодарности за ее милости ответила: «Все, что я сделала для вас до сих пор, – ничто в сравнении с тем, что я еще намерена сделать для вашей семьи». Елизавета была довольна. Ее приказ выполнили, доставили дам четко в назначенный срок. На следующий день праздновали 16-летие наследника, и государыня возложила на Фикхен и ее мать красные ленты ордена Святой Екатерины. Это уже был знак – невеста выбрана: женского ордена России удостаивались дамы из императорской семьи.
Выделили и покои во дворце, солиднейшее содержание, слуг. Для Фикхен сразу назначили троих учителей. Русский язык ей преподавал академик Василий Адодуров. Танцы – выдающийся балетмейстер Ланде. Православие – ученый богослов архимандрит Симон (Тодорский), он наставлял Закону Божьему и наследника. И вот с ним не возникло никаких казусов в отличие от пастора Вагнера. Отец Симон был умелым педагогом. Много общался с протестантами, сам окончил университет в Галле. Начал с догматики, общей для православных и лютеран, а уж потом тонко объяснял различия.
Однако новая жизнь, которая только начала открываться для девочки, чуть сразу же не оборвалась. В стремлении поскорее стать «русской» она пылко накинулась на изучение языка. Уроками не удовлетворялась. Вскакивала ночью с кровати, в рубашке босиком ходила по комнате, заучивая слова. Ее прохватило. Миновало лишь 10 дней после приезда, Иоганна с дочерью собирались на обед к наследнику, и Фикхен вдруг заколотил озноб. Ее уложили в постель, и от жара она потеряла сознание.
Врач определил плеврит. Пять дней лечил какими-то примочками, они не помогали. Императрица была в отъезде по монастырям. Примчалась с лучшими лейб-медиками, приказала пустить кровь – в те времена это считалось панацеей при всех болезнях. Фикхен стойко выдержала процедуру, и Елизавета подарила ей бриллиантовые серьги с бантом. Хотя кровопускания лишь ослабляли организм, 19 марта стало совсем худо, и врачи уже надежды не давали. Иоганна предложила позвать пастора. Но девушка неожиданно попросила пригласить отца Симона.
Это одним махом вознесло ее в глазах императрицы и всех русских. В литературе пожелание Фикхен нередко объясняют расчетливым умом, ход-то получился крайне выигрышным. Но предполагать подобные игры в мучениях, в полузабытьи на грани смерти, было бы совершенно нелепым. Истинные причины сумела очень хорошо вскрыть кандидат исторических наук Ольга Елисеева. Всплывали запугивания пастора Вагнера, картины ада, настолько впечатлившие Фикхен. У лютеран исповеди нет, пастор лишь напутствует умирающего. А причастие – чисто символическое воспоминание о Тайной Вечере. Оно совершается изредка, взрослыми, и девочка у причастия еще не была. У православных же это – Таинство соединения с Христом. Отец Симон успел объяснить, что в нашей вере предсмертная исповедь и причастие освобождают от грехов, спасают душу. Вот девочка и потянулась к священнику. Очевидно, не только побеседовала, а упросила исповедовать и причастить ее. И тем самым уже приобщилась к Православию [2, с. 38–42].
Но и состояние ее после этого стало улучшаться! У нее, по собственным воспоминаниям, лопнул внутри какой-то «нарыв», она отхаркивала гной и мокроты, жар спал. Только кровопускания (а их производили 16 раз) совершенно измотали ее. Она еще и находила в себе силы шутить, чтобы ей вместо потерянной немецкой крови перелили русскую – молва об этом тоже расходилась при дворе. Фикхен научилась извлекать и другую пользу в своем положении. После процедур лежала обессиленная. Приставленные дамы, считая ее спящей, чесали языки о придворных событиях – и девушка училась, узнавала много нового для себя.
А вот мать во время ее болезни проявила себя отвратительно. Всюду вмешивалась, командовала, перессорилась с врачами и камеристками. В конце концов Елизавета удалила ее от дочери, запретила находиться в ее комнате. Фикхен пролежала 27 дней. Исхудала, осунулась, была бледной, поредели волосы. 21 апреля ей исполнялось 15 лет, и приходилось выйти на торжества по этому поводу. Елизавета прислала ей банку румян и велела нарумяниться в виде исключения (при дворе такой косметикой не пользовались). Однако молодость брала свое, здоровье восстанавливалось – и внешность тоже.
Но и в дальнейшей подготовке невесты мать наломала дров. Предстоял официальный переход в Православие, а Иоганна закинула удочки, чтобы дочери разрешили остаться лютеранкой. Ссылалась на прецедент принцессы Шарлотты – супруги сына Петра I Алексея. Подобные запросы Елизавета отмела. Однако Иоганна заупрямилась. Вероятно, видела в этом свой долг на службе лютеранской Пруссии. Не осмеливаясь открыто возражать императрице, стала ссылаться на дочь. Дескать, это она не хочет отступаться от родной веры, дала обещание отцу, страдает, мучится.
Ничего подобного и в помине не было. С родной верой у Фикхен издавна были проблемы в отличие от уроков отца Симона. Позже она называла «лютеранский обряд» «самым суровым и наименее терпимым» [12, с. 254], а в России пришла к убеждению, что «венец небесный не может быть отделен от венца земного» [11, с. 78–79]. Единственное, что ее смущало, – как смягчить удар для отца. Но она попала в трудное положение: привычка во всем повиноваться матери укоренилась в ней прочно.
Но тут уж забил тревогу безбожник Фридрих. Подключил все силы своих дипломатов. Лично писал Иоганне: «Мне остается только просить Вас победить в Вашей дочери отвращение к православию» – о чем ему переполошенно доносил Мардефельд. Убеждать Фикхен взялся и юный наследник (под диктовку Брюммера). К ней прислали пастора прусского посольства: доказывать, что лютеранская и православная вера почти одно и то же, а заодно разрешить от обещания отцу. Конечно же, «уговорили». Да и мать осознала, что проявила неуместное рвение.
Ее подправили, чтобы лучше занялась делом, помогла Шетарди нанести удар по Бестужеву. Иоганне ставилась задача обеспечить французу конфиденциальную аудиенцию у государыни. А там он предложит сделку о признании императорского титула Елизаветы Людовиком XV в обмен на отставку Бестужева. Сделку заведомо фальшивую, французское правительство снабдило Шетарди таким документом с подписью короля – но без подписи канцлера и государственной печати, наедине-то царица не заметит, что по законам Франции документ недействителен. Личные покои Иоганны превратились в салон, где собирались враги вице-канцлера. Сверкал французской галантностью Шетарди, перемывались сплетни.
Но и Бестужев о нависшей над ним угрозе знал. Он же, кроме международных дел, возглавлял почтовое ведомство. Перлюстрировал корреспонденцию, в том числе дипломатическую. Она использовала шифры, однако вице-канцлер привлек талантливого математика академика Гольдбаха и читал все донесения Шетарди. Ему очень бы хотелось ознакомиться и с перепиской прусского посла. Да только Гольдбах был евреем из Пруссии, работать против нее категорически отказался. Хотя и Шетарди писал о своих связях с Иоганной, Лестоком. И они ему писали…
Зная характер Елизаветы, Бестужев не спешил козырять перед ней полученными сведениями. Он подготовил бомбу из 69 писем – подборку цитат Шетарди о самой императрице. Что из-за ее «тщеславия, слабости и опрометчивости с ней невозможен серьезный разговор». «Елизавете нужен мир только для того, чтобы использовать деньги на свои удовольствия, а не на войну, главное ее желание – переменить четыре платья за день, а потому видеть вокруг себя преклонение и лакейство. Мысль о малейшем занятии ее пугает и сердит». Были и такие ее характеристики: «Лень, распущенность, любовь к наслаждениям…» Ознакомившись с подобными оценками «старого друга» (составленными для Европы, для французского короля, двора, правительства!) царица страшно разгневалась.
Хотя смолчала, отреагировала не сразу. В мае собралась в паломничество в Троице-Сергиев монастырь. У Елизаветы это протекало своеобразно. Сопровождал ее весь двор. Царица добросовестно шагала пешком, сколько осилит. Дальше ждали кареты. Отвозили обратно в Москву или в разбитый в живописном месте городок полевых шатров, где были накрыты столы, приготовлен ночлег. А на следующий день кареты подвозили к тому же месту, где забрали государыню накануне, и поход возобновлялся. Вместе с сотнями придворных шагали и наследник, и Фикхен с матерью. Девушка снова постигала для себя Россию, ее поля и леса, незнакомые обычаи.
Но Шетарди, однажды уже побывавшего в таком богомолье и возлагавшего на него большие надежды, на этот раз неожиданно не пригласили. В отсутствие царицы к нему явился начальник Тайной канцелярии Ушаков с чиновниками. Предъявил предписание: в 24 часа выехать из Москвы и покинуть Россию. Ошарашенный француз заикнулся о причинах – Ушаков ткнул носом в его же тексты. Шетарди спал с лица. Понял, что Елизавета с ним обошлась очень мягко. Посланником он был неофициальным, без верительных грамот. Мог бы загреметь и в застенки. Но до границы он поехал под арестом, с вооруженным конвоем.
А Иоганна с дочерью добрались до лавры. Наследник Петр (обычно его называли просто титулом, «великий князь») почти постоянно находился с ними. Он с детства был лишен общения со сверстниками и в лице Фикхен нашел «подружку». Болтал с ней напропалую, возились в играх. Девушка была более умной и развитой, но считала долгом сближаться, подстраиваться к его уровню. Хотя иногда его признания коробили и шокировали – например, что он был влюблен в одну из фрейлин, сосланных по делу Лопухиных. Ухаживаний, как от дяди Георга Людвига, Фикхен от великого князя не видела. Но по указаниям Брюмера он периодически говорил, что девушка ему нравится, что «не хочет никого», кроме нее.
