Но переговоры так или иначе коснулись женитьбы наследника. А об этом и сама Елизавета задумывалась, обсуждала с приближенными. Чтобы соответствовать стандартам династических браков, девушка должна была принадлежать к венценосной семье – короля, герцога, владетельного князя. Ее выбор должен был сочетаться с международной политикой России. Кроме того, набожная императрица не допускала вариантов, чтобы жена наследника осталась не православной. Из-за этого католички практически исключались. Они редко соглашались менять веру, в отличие от протестанток. Впрочем, даже с учетом всех требований кандидаток хватало в Германии, в россыпи мелких государств. Составлялись списки невест, и Фикхен в них попала. Хотя ни она, ни ее родные об этом еще не подозревали.
В 1742 г. Елизавета послала в Пруссию своего личного доверенного, камер-юнкера Сиверса. Он должен был передать Фридриху «ответ» на орден Черного орла – высший российский орден Святого апостола Андрея Первозванного. Но получил и тайное поручение «посмотреть» невест. В Берлине он узнал, что там как раз находится Иоганна с 13-летней дочкой. Сиверс навестил их. Мать растерялась, из кожи вон лезла, принимая неожиданного посланца императрицы. А тот как бы между прочим попросил взглянуть на Фикхен.
Иоганна до сих пор ставила дочь очень невысоко и опять унизила ее. Девочку в это время причесывали, чтобы появиться при дворе, взбивали волосы по тогдашней моде. Мать вывела ее перед гостем «наполовину причесанной, как была» – лохматой и неопрятной. Дескать, сами видите, что с такой взять! Тем не менее Сиверс остался удовлетворен, даже попросил портрет Фикхен, показать в Петербурге. Его визит оценила не Иоганна, а король. Он-то просчитывал разные варианты политических игр. Распорядился изготовить портрет у лучшего берлинского художника Пейна. Позаботился и повысить статус потенциальной невесты – произвел ее отца в фельдмаршалы.
Правда, было одно «но». Невесте наследника полагалось быть из семьи владетельного князя. А Кристиан Август был лишь военным, никакого княжества у него в помине не было. Хотя и эта проблема очень вовремя снялась. 7 ноября 1742 г. умер бездетный двоюродный брат отца Иоганн Август, князь Цербста. Кристиан Август вместе со старшим братом Иоганном Людвигом «напополам» унаследовали крошечное княжество. Исполнилась мечта Иоганны – из Штеттина семья переехала в Цербст, в собственный замок (тоже «напополам») с Иоганном Людвигом.
Доходы от таких владений были слишком ничтожные. Отец ради заработка остался на прусской службе. А у Фикхен такой образ жизни напрочь стер чувство дома, родины. Из детского привычного Штеттина – разные города, государства, разное окружение, разные наречия немецкого – и общий язык аристократического общения, французский. Теперь и Штеттин сменился на Цербст, где она так же бывала урывками, между разъездами матери. Какое-то постоянство девочка могла найти только в себе, строила свой внутренний мир – и оказалась готовой переместить его в мир иной державы, иного народа.
Встрече с Сиверсом, даже догадавшись о ее смысле, семья поначалу не придала особого значения. Все же понимали, для наследника собирают портреты разных кандидаток, их могут быть десятки. Куда уж замухрышке Фикхен из микроскопического княжества? А в том, что дочь в подобном ряду будет последней, мать была убеждена и продолжала внушать ей самой.
Фридрих рассуждал иначе. Кандидатуру собственной сестры он снял сам. Нашел ей более эффективное применение – когда Россия протолкнула в шведские наследники любекского Адольфа Фредерика, безвольного и аморфного. Фридрих быстренько сосватал за него боевую и энергичную сестренку. Уж она-то возьмет в оборот будущего шведского короля с пользой для Пруссии. А для России Фридрих счел очень неплохим вариант Ангальт-Цербстской княжны. Его шпионка Иоганна займет видное место при дворе. Будет руководить и дочкой, а со временем та сама станет агентом влияния, направляя в нужную сторону наследника, потом и монарха. Мардефельду в Петербург были отправлены соответствующие инструкции. Но продвигать Фикхен в невесты требовалось не напрямую, не от лица Пруссии, а через голштинцев, через Брюммера и его команду.
Политика закручивалась вокруг женитьбы молодых людей, еще ничего не о том не знающих – а определялась эта политика положением на фронтах. В 1743 г. оно резко изменилось со вступлением в войну Англии. Британский флот сорвал перевозки испанских войск, заставил замириться Неаполитанское королевство. Британское золото перекупило Сардинского короля и саксонского Августа III, они перешли на сторону Австрии. Британские контингенты всадились и в Нидерландах. К ним присоединилась голландская армия. Теперь стало туго французам, и… они зазывали снова вступить в войну Фридриха, сулили субсидии и все, что он пожелает.
А в Петербурге как правительство Людовика XV, так и прусский король видели первостепенной задачей свалить Бестужева, мешающего повернуть Елизавету в русло собственных планов. Он по-прежнему гнул линию в сторону Австрии. Доводил до государыни недостойные шаги Франции, Пруссии. Спохватилась и Мария Терезия. Хоть и с запозданием признала Елизавету законной государыней. Признала и ее титул императрицы – а это для Габсбургов была очень серьезная уступка. Франция со времен Петра I так и не признавала за русскими монархами императорский титул.
Царица смягчалась, началась отработка союзного договора. Но все усилия Бестужева неожиданно обрушил… австрийский посол Ботта. Уже уехавший в Пруссию! Он был горячим итальянцем, бравым военным, а вот дипломатом оказался никаким. Идеализировал Анну Леопольдовну, забывая, что при ней российскую политику направляли не друзья Австрии Антон Ульрих и Остерман, а саксонский эмиссар Линар. Злился, что при Елизавете отношения между державами ухудшились.
При себе он эмоции не держал, крутился среди недовольных императрицей. А таковые собирались у Натальи Лопухиной. Эта дама враждовала с Елизаветой еще при Петре II, Анне Иоанновне, Анне Леопольдовне. Распускала про нее сплетни, доносила. Сама же была любовницей всемогущего гофмейстера Левенвольде, обеспечивая через него блага для мужа и детей – ее прозвали «пройдохой блудодейной». Елизавета и Левенвольде сослала, и у его пассии отобрала пожалованные Анной Леопольдовной имения, уволила мужа генерал-поручика, сына удалила от двора и понизила в чине.
У Лопухиной такие же обиженные перемывали кости государыне. А Ботта перед отъездом в Пруссию объявил, что считает делом чести освободить «принцессу Анну», уверен в помощи Фридриха – женатого на сестре Антона Ульриха. Оппозиционные дамы, офицеры и чиновники воодушевились. Обсуждали, как освободить свергнутых правителей. А когда Пруссия начнет войну за них – агитировать солдат переходить к противнику.
Через доносчика этот клубок раскрылся. Дальше болтовни дело не дошло – но налицо были нарушение присяги, оскорбление величества, заговор, хоть и не успевший реализоваться. А особенно возрадовались Лесток, французский и прусский послы, когда в кружке Лопухиной и Ботта обнаружилась Анна Бестужева. Жена брата ненавистного вице-канцлера. И сам он дружески встречался с Ботта! Д’Алион восторженно доносил: «Наконец наступила минута, когда я могу насладиться счастием погубить или по крайней мере свергнуть Бестужева».
Но с этим вышел прокол. Брат вице-канцлера Михаил был женат на Анне Ягужинской-Головкиной всего два месяца. Ее дружбы с Лопухиными не разделял, не бывал у них, а от супруги сразу отрекся. Никаких показаний против вице-канцлера добыть тем более не удалось. Его контакты с австрийским послом не выходили за пределы обязанностей. Из арестованных 8 человек были приговорены к смерти. Четверым царица заменила казнь на битье кнутом с урезанием языков, остальным плети, разжалования в матросы, ссылки.
На международных делах «бабий заговор» круто аукнулся. Наивный Ботта совершенно впустую строил надежды на Фридриха. На родство жены ему было плевать – король с ней даже не общался. Зато он ухватился за возможность вбить клин между Австрией и Россией, самому подольститься к Елизавете. Потребовал от Вены отозвать Ботта из Пруссии. Русской царице передал совет: Анну Леопольдовну с родными заслать «в такие места, чтоб никто знать не мог, что, где и куда оные девались, и тем бы оную фамилию в Европе совсем в забытое привесть». Напуганная заговором Елизавета оценила «дружбу» и совет исполнила. После годичного заключения в Динамюнде низложенное семейство перевели сперва в Ранненбург (Липецкая обл.), а потом в Холмогоры. Малолетнего бывшего императора Ивана Антоновича отделили от родных, запретили называть по имени.
А вот у Марии Терезии на требование Елизаветы наказать Ботта (что он действительно заслужил глупой болтовней) взыграло самолюбие. Она стала выгораживать посла, ссылалась на его прежние заслуги, на возможную клевету. Но у царицы такая защита нашкодившего дипломата вызвала подозрения, что замыслы заговора были не его собственной инициативой – а указаниями венского правительства и двора. Вместо сближения с Австрией чуть не дошло до полного разрыва.
На этом опять пробовала сыграть Франция. В Россию вторично направили Шетарди с секретной миссией – использовать его личное влияние на Елизавету, втянуть в союз с Людовиком и Фридрихом. У д’Алиона не получилось свалить Бестужева – может, у него получится. Хотя и русская дипломатия работала квалифицированно. От посла во Франции Кантемира Бестужев узнал о планах Версаля, «потаенной» миссии Шетарди.
Окружение императрицы контролировали враги вице-канцлера, но он нашел союзника среди любимцев Елизаветы – Михаила Воронцова. Этот ограниченный хлыщ возвысился женитьбой на двоюродной сестре государыни Анне Скавронской, государственных дел никогда не касался. Ему польстило, что Бестужев обращается к нему за покровительством. И он, ноль без палочки, становится важной политической фигурой. Вице-канцлер, умело подбирая материалы, стал доводить их до Елизаветы через Воронцова.
К появлению Шетарди императрица оказалась подготовленной. Встретила его приветливо, но и насмешливо, от любых разговоров о политике ловко уклонялась. А следующий раунд борьбы с Бестужевым как раз и разыгрался вокруг выбора невесты для наследника. Вице-канцлер успел возобновить союз с саксонским Августом III, воевавшим уже на стороне Австрии. Вот и в невесты Бестужев советовал дочку Августа, Марию Жозефу Каролину Элеонору Франсуазу Ксаверию. Не вышло. Императрица подоплеку раскусила и девицу отвергла – ее мать приходилась кузиной австрийской Марии Терезии.
В противовес Брюммер и Лесток рекламировали Фикхен. Дескать, она из того же Гольштейн-Готторпского дома, который Елизавета уже как бы взяла под покровительство. Троюродная сестра нашего наследника. Ее мать – сестра Адольфа Фредерика, будущего шведского монарха. Для государыни оказался особенно привлекательным другой фактор. Род достаточно знатный, а княжество нулевое, на нашу политику никакого влияния оказывать не будет [10]. Сентиментальная царица вспомнила и о том, что это племянница ее собственного жениха, не дожившего до свадьбы. Казалось, что породниться-то будет не случайным – косвенным образом исполнится воля покойной матери, желавшей брака Елизаветы и Карла Августа.
А 14-летняя Фикхен расцвела. Превратилась из угловатого подростка в симпатичную девушку – чего Иоганна упорно не замечала. В 1743 г. они гостили у бабушки в Гамбурге, и появился новый визитер из Петербурга. Николай Корф, особо доверенное лицо императрицы и даже родственник – он, как и Воронцов, был женат на одной из двоюродных сестер Елизаветы, графинь Скавронских. Ему государыня поручала самые важные и деликатные задачи, именно он вывез из Голштинии Карла Петера Ульриха. Иоганну с дочерью он навестил уже не «попутно», а разыскал целенаправленно. Пожелал увидеться с Фикхен, повторно заказал ее портрет.
О цели умалчивалось, но она была прозрачной. Ведь было же очевидно, что Корф действует по приказу императрицы. Девушке очень льстило такое внимание. Посланец уехал, а Фикхен… чуть сама не растоптала собственные перспективы. Самоутверждалась, что она-то красивая, милая, притягательная для мужчин. А в Гамбург заглянул один из ее многочисленных дядюшек Георг Людвиг. На 10 лет старше ее, красивый, веселый. Гувернантка Бабет первая заметила, что его любезности к племяннице перерастают в ухаживание. Забила тревогу, однако мать проигнорировала. По сути, молчаливо поощряла двоюродного брата.
Интерес к Фикхен из Петербурга для нее оказался непонятным и неприятным. Она сама была еще 30-летней красавицей, а в центре внимания оказалась вдруг ее нелюбимая дочь, вызывая противодействие и ревность. Для Фикхен мать готовила как раз такую партию – выдать ее за мелкого князька, вполне по ее уровню. А у дочери вскружилась голова от первого увлечения. Взыграл и протест – доказать матери, насколько та ее недооценивает. Со стороны дядюшки дошло до объяснения в любви, он попросил руки. Фикхен, запутавшись в вихрях новых для нее чувств, дала согласие. Из Гамбурга она уезжала, задрав нос – и верила, будто утерла его матери.
Но браки в знатных домах были делом не быстрым. Предстояли обсуждения приданого, составление договора. Потом помолвка. И уж дальше венчание. Эти этапы не успели осуществиться. На Рождество семья собралась в Цербсте – теперь он стал их «родовым» замком. А 1 января 1744 г. мать получила письмо из Петербурга от Брюммера. Он по личному указанию императрицы звал Иоганну со старшей дочерью, не теряя времени, прибыть в Россию. О причинах предлагал догадаться самой и всячески впячивал собственные заслуги в этом деле. Ссылался и на прусского короля, «посвященного в тайну». Ну а для слишком непонятливых через несколько часов примчалась эстафета от Фридриха с разъяснениями: «При том уважении, которое я питаю к вам и к принцессе, вашей дочери, я всегда желал приготовить для нее какое-нибудь из ряда вон входящее счастье. Вот мне и пришло в голову, нельзя ли было бы обвенчать ее с кузеном третьей степени, русским великим князем».
В замке известия вызвали переполох. И мать была вовсе не в восторге ни от поездки в неведомые края, ни от той роли, на которую выдвигается совершенно недостойная, по ее убеждению, Фикхен. А отец был вообще в шоке. Для него, твердого лютеранина, была неприемлема сама мысль о смене дочерью вероисповедания. Екатерина II в мемуарах впоследствии утверждала, будто переломила настроения родителей она сама. Налетела на мать: «Если действительно ей делают подобные предложения из России, то не следовало от них отказываться, что это было счастье для меня». Иоганна возражала: «А мой бедный брат что скажет?» Фикхен смутилась, но парировала: «Он может только желать моего благополучия и счастья» [1, с. 75].
Хотя в ее влиянии на решение родителей можно усомниться. До сих пор ее не слишком-то слушали. А вот Фридрих был начальником как для отца, так и для матери. Стоит отметить «странную» особенность. Оба письма были адресованы не главе семьи, а Иоганне. И оба напоминали не предложения сватовства, а приказ, хоть и выдержанный в галантных тонах. Что ж, король знал, кому адресовал его. Отец в случае категорического возражения мог бы выйти в отставку. А для матери ее положение при берлинском дворе было жизненно важным. Уж какие аргументы она использовала для уговоров мужа, неизвестно, но 4 января дисциплинированно доложила королю: «Князь дал согласие. Самая поездка, в настоящее время года действительно опасная, меня нисколько не страшит».
Теперь каждый день посыпались депеши из Берлина и Петербурга – поторопиться. Семья собиралась лихорадочно. Впрочем, Иоганна видела главным действующим лицом себя. Читала письма-приказы, отдавала распоряжения, отбирала наряды. Для дочери наскоро взяли лишь три платья, дюжину рубашек и несколько пар чулок. Через неделю выехали в Берлин. Причем здесь под предлогом «тайной миссии» мать вообще не пустила Фикхен ко двору. Ринулась туда сама. Фридрих принял ее с глазу на глаз. Дал исчерпывающие инструкции, принятые ею с энтузиазмом.
Но король пожелал увидеться и с дочерью. А Иоганна настолько занеслась в роли доверенного эмиссара короля, что делиться ею с Фикхен никак не желала. Она отговорилась, что дочка больна. Однако у короля ума было побольше. Раскусив лукавство, он велел Иоганне прийти с Фикхен через два дня на обед к королеве. Упрямая мать даже его приказа ослушалась. Явилась одна. На новые отговорки о болезни Фридрих очень вежливо уличил ее во лжи. Иоганна даже сейчас пыталась выкручиваться, что дочь не одета. Король пожал плечами, что без нее обед не начнут, будут ждать хоть до завтра. Только тогда матерь призналась, что у ее «золушки» даже нет придворного платья.
Фридрих послал ей платье одной из собственных сестер. Дождался, встретив ее в передней. А вечером на балу Фикхен усадили за стол короля, рядом с ним. Мать – за стол королевы, а отца – с генералами и придворными чинами. Девушка робела, оказавшись рядом с монархом и слушая его «тысячу учтивостей». А он знал, что делал. Дал урок Иоганне, что с дочерью, достигшей подобного уровня, так обращаться нельзя. Очаровал девушку вниманием (и щелчком по носу матери), постарался оставить о себе самое теплое впечатление – на будущее пригодится. И русским дипломатам, агентам продемонстрировал, как он относится к невесте наследника.
16 января семья покинула Берлин. Но прусского фельдмаршала императрица (и тем более Бестужев) сочли в России лишним, о чем заранее предупредили через своего посла. Чтобы не привлекать внимания, Иоганна с дочерью должна была следовать инкогнито, под именем графини Рейнбек. Проезжая мимо Штеттина, Фикхен трогательно распрощалась с отцом. При расставании он сунул дочери записку, требовал строго хранить лютеранскую веру. Девочка обещала, заливаясь слезами. Они виделись в последний раз.
Глава 4
Фикхен становится Екатериной
Поездке Иоганны и Фикхен в Россию посвящен один из романов Нины Соротокиной и второй фильм Светланы Дружининой о приключениях гардемаринов. Там герои спасают путешественниц от банды французского дипломата де Брильи. К реальности сюжет ни малейшего отношения не имеет. В данное время Франция была лучшей союзницей Пруссии, они действовали заодно. Дам сопровождали трое слуг и две камеристки, ехали тремя каретами. Фридрих обеспечил, чтобы на каждой почтовой станции их уже ждали свежие лошади, на переправах паромщики и рабочая сила.
Однако дорога была ужасной – грязища, ухабы, ямы, зимой ею никто не пользовался. За каждой каретой тащили прицепленные сани, но они только тормозили движение, снег так и не выпал. Хотя было очень холодно, задувал студеный ветер, женщины закрывали лица шерстяными масками. У Фикхен от холода так немели ноги, что ее выносили из кареты на руках. Отогревались на постоялых дворах, но там атаковали полчища клопов и тараканов. За Мемелем въехали в Курляндию, и почтовые станции кончились, лошадей приходилось нанимать у местных крестьян.
Зато в Митаве ждали уполномоченные императрицы с присланными ею собольими шубами, охраной, конями. По льду пересекли Двину и российскую границу, и инкогнито кончилось. В Риге была пышная встреча: салюты, колокольный звон, музыка, запруженные улицы. Отдавали честь построенные войска, кланялись парадно одетые дворяне, горожане. Кстати, почетным караулом командовал тот самый барон Мюнхгаузен, служивший в России, а потом за склонность приврать прославленный книгой Распе.
Троице-Сергиева лавра
Этот резкий переход из грязи и убожества в атмосферу яркого праздника ошеломил Фикхен. А как кружило голову, что встретивший их праздник предназначен именно для нее! И он не завершался. От Риги уже лежал снег. Погрузились в царские сани с удобными теплыми кибитками, с многочисленной свитой в три дня домчались до Петербурга. Елизавете в это время вздумалось пожить в Москве. Как обычно, с императрицей туда перебрались и весь двор, правительственные учреждения. Но часть сенаторов оставалась в столице, для Фикхен с матерью и здесь организовали торжественную встречу.
Однако Иоганне напомнили и о тайной миссии. Когда ехали по улицам через толпы приветствующего, радостного народа, секретарь прусского посольства Шривер бросил в экипаж записку. В ней был перечень российских политических и придворных фигур с краткими характеристиками, степенью их близости к государыне [11, с. 77]. В Петербурге предстоял трехдневный отдых. Елизавета приготовила им одежду – представляла, что наряды гостий из Цербста могут быть бледноваты для ее двора. Фикхен получила такое платье, о каком никогда и мечтать не смела. 30 лет спустя подробно описывала его, настолько сильным было тогдашнее впечатление. Впрочем, ждали их не только платья. Прусский посол Мардефельд и Шетарди специально задержали отъезд в Москву. Повидались, пошептались с Иоганной. А первое задание оговорил ей еще Фридрих в Берлине – посодействовать падению Бестужева. Теперь уточнялись ее функции, методы, связи, кто при дворе является союзником.
Из Петербурга выехали целым поездом из трех десятков саней. И здесь-то не было уже никакой речи о трудностях. Остановки и изысканная еда в путевых дворцах императрицы. Наезженный тракт и собирающиеся к нему крестьяне – хоть мельком глянуть на невесту наследника, на ее пролетевший экипаж. А Фикхен открывала для себя не только новую страну, а будто новый мир. Необозримые пространства, великолепие природы, приветливые люди. И колоссальное могущество царицы – девочка буквально ощущала его во всех встречах, в обеспечении их поездки.
В Германии она не оставила ничего дорогого и близкого, кроме отца и гувернантки. По нескольку раз за год меняла обстановку и окружение. А сейчас Россия влюбила ее в себя. Рождалось желание принадлежать к этому миру. Соединиться с ним, стать по-настоящему «русской», чтобы он стал и ее миром. На последней станции перед Москвой встречал знакомый – Сиверс. Здесь дамам предстояло переодеться к встрече с государыней. 9 февраля упряжка из 16 великолепных лошадей пронеслась по вечерним улицам ко дворцу Анненгоф.
В вестибюль вышел Лесток. Появился Брюммер с юным наследником. Тот отбарабанил вычурное заученное приветствие. Но Фикхен даже не успела толком разглядеть будущего мужа – позвали в государыне. Повели через анфиладу залов, мимо выстроенных кавалеров и дам. Императрица поразила девочку красотой и величием. В роскошном серебряном платье, в сверкании бриллиантов. Ошеломило и осознание: ее саму привезли на такую же роль, будущей императрицы. Елизавета надолго стала для нее идеалом.
Она оказалась и ласковой, обаятельной. Обняла путешественниц. Всплакнула, заметив их сходство с покойным своим женихом. На благодарности за ее милости ответила: «Все, что я сделала для вас до сих пор, – ничто в сравнении с тем, что я еще намерена сделать для вашей семьи». Елизавета была довольна. Ее приказ выполнили, доставили дам четко в назначенный срок. На следующий день праздновали 16-летие наследника, и государыня возложила на Фикхен и ее мать красные ленты ордена Святой Екатерины. Это уже был знак – невеста выбрана: женского ордена России удостаивались дамы из императорской семьи.
Выделили и покои во дворце, солиднейшее содержание, слуг. Для Фикхен сразу назначили троих учителей. Русский язык ей преподавал академик Василий Адодуров. Танцы – выдающийся балетмейстер Ланде. Православие – ученый богослов архимандрит Симон (Тодорский), он наставлял Закону Божьему и наследника. И вот с ним не возникло никаких казусов в отличие от пастора Вагнера. Отец Симон был умелым педагогом. Много общался с протестантами, сам окончил университет в Галле. Начал с догматики, общей для православных и лютеран, а уж потом тонко объяснял различия.
Однако новая жизнь, которая только начала открываться для девочки, чуть сразу же не оборвалась. В стремлении поскорее стать «русской» она пылко накинулась на изучение языка. Уроками не удовлетворялась. Вскакивала ночью с кровати, в рубашке босиком ходила по комнате, заучивая слова. Ее прохватило. Миновало лишь 10 дней после приезда, Иоганна с дочерью собирались на обед к наследнику, и Фикхен вдруг заколотил озноб. Ее уложили в постель, и от жара она потеряла сознание.
Врач определил плеврит. Пять дней лечил какими-то примочками, они не помогали. Императрица была в отъезде по монастырям. Примчалась с лучшими лейб-медиками, приказала пустить кровь – в те времена это считалось панацеей при всех болезнях. Фикхен стойко выдержала процедуру, и Елизавета подарила ей бриллиантовые серьги с бантом. Хотя кровопускания лишь ослабляли организм, 19 марта стало совсем худо, и врачи уже надежды не давали. Иоганна предложила позвать пастора. Но девушка неожиданно попросила пригласить отца Симона.
Это одним махом вознесло ее в глазах императрицы и всех русских. В литературе пожелание Фикхен нередко объясняют расчетливым умом, ход-то получился крайне выигрышным. Но предполагать подобные игры в мучениях, в полузабытьи на грани смерти, было бы совершенно нелепым. Истинные причины сумела очень хорошо вскрыть кандидат исторических наук Ольга Елисеева. Всплывали запугивания пастора Вагнера, картины ада, настолько впечатлившие Фикхен. У лютеран исповеди нет, пастор лишь напутствует умирающего. А причастие – чисто символическое воспоминание о Тайной Вечере. Оно совершается изредка, взрослыми, и девочка у причастия еще не была. У православных же это – Таинство соединения с Христом. Отец Симон успел объяснить, что в нашей вере предсмертная исповедь и причастие освобождают от грехов, спасают душу. Вот девочка и потянулась к священнику. Очевидно, не только побеседовала, а упросила исповедовать и причастить ее. И тем самым уже приобщилась к Православию [2, с. 38–42].
Но и состояние ее после этого стало улучшаться! У нее, по собственным воспоминаниям, лопнул внутри какой-то «нарыв», она отхаркивала гной и мокроты, жар спал. Только кровопускания (а их производили 16 раз) совершенно измотали ее. Она еще и находила в себе силы шутить, чтобы ей вместо потерянной немецкой крови перелили русскую – молва об этом тоже расходилась при дворе. Фикхен научилась извлекать и другую пользу в своем положении. После процедур лежала обессиленная. Приставленные дамы, считая ее спящей, чесали языки о придворных событиях – и девушка училась, узнавала много нового для себя.
А вот мать во время ее болезни проявила себя отвратительно. Всюду вмешивалась, командовала, перессорилась с врачами и камеристками. В конце концов Елизавета удалила ее от дочери, запретила находиться в ее комнате. Фикхен пролежала 27 дней. Исхудала, осунулась, была бледной, поредели волосы. 21 апреля ей исполнялось 15 лет, и приходилось выйти на торжества по этому поводу. Елизавета прислала ей банку румян и велела нарумяниться в виде исключения (при дворе такой косметикой не пользовались). Однако молодость брала свое, здоровье восстанавливалось – и внешность тоже.
Но и в дальнейшей подготовке невесты мать наломала дров. Предстоял официальный переход в Православие, а Иоганна закинула удочки, чтобы дочери разрешили остаться лютеранкой. Ссылалась на прецедент принцессы Шарлотты – супруги сына Петра I Алексея. Подобные запросы Елизавета отмела. Однако Иоганна заупрямилась. Вероятно, видела в этом свой долг на службе лютеранской Пруссии. Не осмеливаясь открыто возражать императрице, стала ссылаться на дочь. Дескать, это она не хочет отступаться от родной веры, дала обещание отцу, страдает, мучится.
Ничего подобного и в помине не было. С родной верой у Фикхен издавна были проблемы в отличие от уроков отца Симона. Позже она называла «лютеранский обряд» «самым суровым и наименее терпимым» [12, с. 254], а в России пришла к убеждению, что «венец небесный не может быть отделен от венца земного» [11, с. 78–79]. Единственное, что ее смущало, – как смягчить удар для отца. Но она попала в трудное положение: привычка во всем повиноваться матери укоренилась в ней прочно.
Но тут уж забил тревогу безбожник Фридрих. Подключил все силы своих дипломатов. Лично писал Иоганне: «Мне остается только просить Вас победить в Вашей дочери отвращение к православию» – о чем ему переполошенно доносил Мардефельд. Убеждать Фикхен взялся и юный наследник (под диктовку Брюммера). К ней прислали пастора прусского посольства: доказывать, что лютеранская и православная вера почти одно и то же, а заодно разрешить от обещания отцу. Конечно же, «уговорили». Да и мать осознала, что проявила неуместное рвение.
Ее подправили, чтобы лучше занялась делом, помогла Шетарди нанести удар по Бестужеву. Иоганне ставилась задача обеспечить французу конфиденциальную аудиенцию у государыни. А там он предложит сделку о признании императорского титула Елизаветы Людовиком XV в обмен на отставку Бестужева. Сделку заведомо фальшивую, французское правительство снабдило Шетарди таким документом с подписью короля – но без подписи канцлера и государственной печати, наедине-то царица не заметит, что по законам Франции документ недействителен. Личные покои Иоганны превратились в салон, где собирались враги вице-канцлера. Сверкал французской галантностью Шетарди, перемывались сплетни.
Но и Бестужев о нависшей над ним угрозе знал. Он же, кроме международных дел, возглавлял почтовое ведомство. Перлюстрировал корреспонденцию, в том числе дипломатическую. Она использовала шифры, однако вице-канцлер привлек талантливого математика академика Гольдбаха и читал все донесения Шетарди. Ему очень бы хотелось ознакомиться и с перепиской прусского посла. Да только Гольдбах был евреем из Пруссии, работать против нее категорически отказался. Хотя и Шетарди писал о своих связях с Иоганной, Лестоком. И они ему писали…
Зная характер Елизаветы, Бестужев не спешил козырять перед ней полученными сведениями. Он подготовил бомбу из 69 писем – подборку цитат Шетарди о самой императрице. Что из-за ее «тщеславия, слабости и опрометчивости с ней невозможен серьезный разговор». «Елизавете нужен мир только для того, чтобы использовать деньги на свои удовольствия, а не на войну, главное ее желание – переменить четыре платья за день, а потому видеть вокруг себя преклонение и лакейство. Мысль о малейшем занятии ее пугает и сердит». Были и такие ее характеристики: «Лень, распущенность, любовь к наслаждениям…» Ознакомившись с подобными оценками «старого друга» (составленными для Европы, для французского короля, двора, правительства!) царица страшно разгневалась.
Хотя смолчала, отреагировала не сразу. В мае собралась в паломничество в Троице-Сергиев монастырь. У Елизаветы это протекало своеобразно. Сопровождал ее весь двор. Царица добросовестно шагала пешком, сколько осилит. Дальше ждали кареты. Отвозили обратно в Москву или в разбитый в живописном месте городок полевых шатров, где были накрыты столы, приготовлен ночлег. А на следующий день кареты подвозили к тому же месту, где забрали государыню накануне, и поход возобновлялся. Вместе с сотнями придворных шагали и наследник, и Фикхен с матерью. Девушка снова постигала для себя Россию, ее поля и леса, незнакомые обычаи.
Но Шетарди, однажды уже побывавшего в таком богомолье и возлагавшего на него большие надежды, на этот раз неожиданно не пригласили. В отсутствие царицы к нему явился начальник Тайной канцелярии Ушаков с чиновниками. Предъявил предписание: в 24 часа выехать из Москвы и покинуть Россию. Ошарашенный француз заикнулся о причинах – Ушаков ткнул носом в его же тексты. Шетарди спал с лица. Понял, что Елизавета с ним обошлась очень мягко. Посланником он был неофициальным, без верительных грамот. Мог бы загреметь и в застенки. Но до границы он поехал под арестом, с вооруженным конвоем.
А Иоганна с дочерью добрались до лавры. Наследник Петр (обычно его называли просто титулом, «великий князь») почти постоянно находился с ними. Он с детства был лишен общения со сверстниками и в лице Фикхен нашел «подружку». Болтал с ней напропалую, возились в играх. Девушка была более умной и развитой, но считала долгом сближаться, подстраиваться к его уровню. Хотя иногда его признания коробили и шокировали – например, что он был влюблен в одну из фрейлин, сосланных по делу Лопухиных. Ухаживаний, как от дяди Георга Людвига, Фикхен от великого князя не видела. Но по указаниям Брюмера он периодически говорил, что девушка ему нравится, что «не хочет никого», кроме нее.
И в лавре великий князь зашел в выделенные ей с матерью покои, щебетали ни о чем. Внезапно появилась Елизавета, позвала Иоганну в другую комнату. Следом промчался бледный Лесток. Фикхен с Петром сели на подоконник, не зная, что случилось. Шутили, смеялись. Разговор за закрытыми дверями был долгим и жарким. Лесток вывалился взмыленный. Выпалил молодым людям: «Этому веселью сейчас конец». А девушке в панике объявил: «Вам остается только укладываться, вы тотчас отправитесь к себе домой».
Лесток исчез, а Петр, недоумевая, рассуждал – если мать в чем-то виновна, то дочь здесь ни при чем. Она растерянно бормотала, что ее долг следовать за матерью. Юноша воспринял это совершенно равнодушно, и Фикхен ясно поняла: он расстанется без всякого сожаления. Однако на первый раз обошлось. Иоганну с дочкой спасла принципиальность Гольдбаха, не расшифровавшего донесения Мардефельда – а там от лица матери передавались запредельно грязные сплетни про императрицу. В итоге Иоганна получила крутую выволочку только за то, что полезла в дела, ее не касающиеся. И Лесток получил.
Государыня этим удовлетворилась. Не стала рушить сюжет, который сама же строила, с уже понравившейся ей девочкой. По возвращении в Москву, 28 июня, состоялась церемония перехода Фикхен в православие. Она прочла Символ Веры твердо, выразительно – Елизавета залилась слезами умиления. Согласно практике, утвержденной Синодом в 1722 г., девушку присоединили к Русской Церкви через таинство Миропомазания. А государыня сама дала ей новое имя и даже отчество: Екатерина Алексеевна, в честь собственной матери.
А назавтра, 29 июня, был праздник святых Петра и Павла, именины наследника. К этому дню царица приурочила обручение. Молодые обменялись кольцами, были объявлены женихом и невестой с соответствующим утверждением «золушки» из Цербста в государственной иерархии. Но и подковерная схватка за влияние на Россию не прошла бесследно, и стало ясно, кто в ней победил. На праздничном обеде обер-церемониймейстер по привычке обратился к «всесильному» Лестоку, в каком порядке рассадить иностранных дипломатов. Тот столь же привычно распределил и доложил государыне. Но она отчитала приближенного по первое число: что будет, если дипломаты вздумают лечить людей? Так почему медик суется в международные дела? А Бестужев по случаю обручения наследника наконец-то был возведен в ранг канцлера, получил богатые имения. Вице-канцлером царица поставила помогавшего ему Михаила Воронцова.
Фикхен-Екатерине при переходе в новый для себя статус оставалось только схитрить перед отцом, смягчить удары для него. Об обращении в Православие написала ему постфактум, когда дело уже совершилось и что-либо предпринимать было поздно. Дескать, царица назначила день внезапно, и дочка не могла его раньше предупредить. И насчет переименования сгладила, будто императрица лишь благоволила добавить к существующим именам еще одно, своей матери, выходило – Екатерина София Августа Фредерика. Но уже в следующем письме наставники, видимо, поправили ее: «Вследствие данного мне Вами отеческого благословения я приняла восточную веру». Без всякой драматизации, конфликтов. Ну а как же, благословение отца на сватовство в Россию было? Было. Отсюда вытекало и остальное. И подписать дочка не удержалась: Екатерина, великая княгиня [14]. Да, она стала русской великой княгиней! Германское детство уходило в прошлое вместе с прежними именами. И отец тоже – как ни любила его дочка, но это была уже реальность.
Глава 5
Брак со шпионскими играми
После помолвки Елизавета снова засобиралась на богомолье. И на этот раз далеко – в Киев. Захотела увидеть родные края супруга, Алексея Разумовского. А его обхаживали казачьи начальники. В свое время Петр I из-за повальных злоупотреблений упразднил гетманское самоуправление, фактическую автономию Малороссии. Петр II восстановил ее. Анна Иоанновна снова ликвидировала. Теперь местные тузы жаждали через Разумовского вернуть бесконтрольное положение.
До Киева пешком было далековато. А у императрицы желание туда ехать возникло неожиданно. Правительство и администрация схватились за головы. В самые сжатые сроки собирали 23 тыс. лошадей, экипажи, припасы – сопровождал, как обычно, весь двор. По дороге лишь подкрасили и подремонтировали что успели. Места отдыха оборудовали только для самой Елизаветы. Для остальных путешествие стало совсем не приятным. Жара, мухи, слепни; кареты ломались на колдобинах. На ночлег в населенных пунктах набивались чуть ли не вповалку.
Вереница экипажей растянулась на много километров, и если государыню празднично одетые селяне встречали хлебом-солью, то Екатерина видела стекавшуюся поглазеть бедноту, босых ребятишек в латаных рубахах. Впрочем, почти всю поездку она была с женихом, и отношения между ними казались безоблачными. Хотя общаться с наследником было непросто. Комплексы в нем нагромоздились с детства. Пороть его перестали только в 13 лет в России: перед угрозой экзекуции он чуть не вызвал караул, схватился за шпагу и кричал Брюммеру, что убьет, если тот еще раз тонет его [3].
Бал у императрицы Елизаветы
Такое воспитание сделало его трусливым, неуравновешенным – а трусость он маскировал грубостью, заносчивостью. Позже выяснилось, что с имиджем «военного» он с младых лет пристрастился выпивать, но спиртное сразу сносило ему голову. Добавилось и резкое изменение его статуса. Почет, дорогие вещи, избавление от наказаний. Он ошалел от вседозволенности, хулиганил. Завис в детстве, был без ума от игрушек, которых раньше не имел.
Екатерина вспоминала, что стала для него «поверенной в ребячествах», «он говорил со мною об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера». Но она помнила науку «нравиться». Ради сближения с женихом шалила и дурачилась с ним – это не требовало усилий, ведь и ей было всего 15. Но рядом была и Иоганна. От взбучки она быстро отошла. С новым положением дочери не считалась. Командовала ею, назойливо лезла на первый план, и ее насмешливо прозвали «королева-мать». Сама вела образ жизни отнюдь не примерный, транжирила, в донесениях дипломатов мелькнуло известие о ее связи с придворным Иваном Бецким, даже о ее беременности.
А уж в поездке мать изнывала, злилась, со всеми ругалась по малейшему поводу. Однажды чуть не ударила выведшего ее из себя наследника. Екатерина, имея теперь деньги, научилась задабривать мать подарками, это действовало. И расположение жениха она старалась обеспечить подарками. Ей сказали, что русские вообще любят подарки, и она щедро задаривала горничных, приставленных к ней дам (совершенно напрасно). За это заслужила первый выговор императрицы – превысила свое содержание.
Ну а государыню в Малороссии встречали великолепные казачьи полки (хорошо экипированных было мало, и показывали одни и те же). Казачье начальство всюду организовало для нее песни, пляски. Две недели она гостила у матери Разумовского в местечке Козелец. В Киеве ее ждали пышная встреча, балы, театральные постановки. Между богомольями и увеселениями ей подали и челобитную якобы от всей Малороссии, о восстановлении гетманства. Она приняла благосклонно.
Однако ее путешествие оказалось на руку и прусскому Фридриху. В августе 1744 г. он без объявления войны отбросил договор с Австрией. Напал, когда ее силы били французов с сателлитами, легко захватил Чехию. Теперь-то и Мария Терезия опомнилась. Срочно направила Елизавете запоздалые извинения за выходку Ботта, арестовала его. А русских возмутили сюрпризы Фридриха, его называли «скоропостижным и мироломным» королем.
Бестужев начал переговоры с Австрией, Англией, Саксонией о вступлении в войну. Даже указал им, что хотела бы получить за это Россия – Восточную Пруссию. Не для себя, а обменяться с Польшей на равнозначную область в Белоруссии или на Украине. Партнеры не возражали. Хотя для решения нужно было дождаться возвращения Елизаветы. Через посланцев она предварительно соглашалась. Извинение Марии Терезии ее вполне удовлетворило – она в общем-то и хотела, чтобы гордая австриячка перестала задирать нос, даже разрешила через год освободить Ботта. А беззастенчивое хищничество Фридриха государыню шокировало, король стал для нее «Иродом».
Но возвращение Елизаветы в столицу затянулось. Когда добрались до Москвы, наследник заболел то ли корью, то ли ветрянкой. А царица пылала к нему нерастраченной материнской любовью, тоже осталась с ним. Великого князя постоянно навещала и Екатерина, ухаживала. Хотя когда Петр пошел на поправку, вынужденный не покидать помещения, то замучил ее играми в разводы караулов: «солдатами» становились лакеи, камердинеры, жених присвоил какой-то чин и невесте.
Наконец, выехали в Петербург. Но на станции Хотилово Петру снова стало худо, он свалился в беспамятстве. Лейб-медик осмотрел и велел Екатерине не подходить к нему, немедленно уезжать. По тем временам диагноз был страшный – оспа. Двинувшись дальше, девушка с матерью встретили другие сани. Императрица, уже доехавшая было до столицы, мчалась назад. Спросила у Иоганны, в каком состоянии Петр, и кучер по ее знаку рванул во весь дух.
В Петербурге Екатерина переживала, рыдала. Корила себя, что не осталась ухаживать за женихом. Ведь и ее судьба зависла на волоске. Умрет Петр – и она останется никем. А императрица полтора месяца в жалком Хотилове, в простой избе дневала и ночевала у постели племянника, лично следила за лечением. Оспой она переболела в детстве, зараза ей не грозила. Но забросить все развлечения, удовольствия, дворцовую обстановку вместе с делами – это была для Елизаветы высшая самоотверженность. Екатерина каждый день поручала Ададурову сочинять самые трогательные письма ей, справляясь о здоровье жениха, – потом переписывала собственноручно.
Императрица не отвечала. Она тоже понимала: без Петра девочка ей не нужна. Лишь когда обозначилось улучшение, написала уже как родственнице: «Дорогая моя племянница! Я бесконечно признательна вашему высочеству за такие приятные послания. Я долго на них не отвечала, так как не была уверена в состоянии здоровья его высочества… Но сегодня могу заверить вас, что он, слава Богу, к великой нашей радости, с нами» [15]. То есть, будет жить.
Хотя при встрече Екатерина с трудом узнала его. Волосы были острижены, лицо огрубело, опухло, покрылось рубцами. Девушка с трудом сдержала в себе страх и отторжение, выдавила поздравления по случаю выздоровления. Впрочем, отчасти последствия должны были сгладиться, а Екатерину переполняла радость, что ее жизненные планы не рухнули. В Петербурге с исцелением наследника снова забурлили балы, маскарады. Сам он пока не участвовал, долечивал лицо. А Екатерина примерно так же, как он, окунулась в удовольствия, которых была лишена в детстве. Наряды, танцы, завихрилась на всех праздниках.
На одном из них встретился вдруг старый знакомый, граф Гюлленборг. Он прибыл из Стокгольма, известить о браке своего наследника с сестрой прусского короля. Девочку, у которой четыре года назад он нашел «философский склад ума», граф узнал, но был разочарован ее нынешним образом жизни. Говорил, что она губит свои задатки, «ваш гений рожден для великих подвигов, а вы пускаетесь во все эти ребячества». Сокрушался, что со времени приезда в Россию она вряд ли держала в руках книгу. На вопрос, что он посоветует прочесть, назвал труды Плутарха, Тацита, Монтескье. Екатерина спорила, что граф не видит ее настоящего характера. Сама вызвалась написать ему сочинение, «Автопортрет философа в пятнадцать лет». Он ответил разбором на 12 страницах. Книги, названные им, великая княгиня заказала. Но… полистала и отложила. Они были еще совершенно не по возрасту.
Ну а пока российская верхушка жила известиями о состоянии наследника, обстановка в Европе снова переменилась. Фридриха все же заставили отступить из Чехии. А в январе 1745 г. умер баварский курфюрст и император Карл VII. Его наследник Максимилиан рассудил, что роль французской марионетки обходится слишком дорого – по Баварии фронт катался туда-сюда, она была совершенно опустошена. Отрекся от прав на императорскую корону, заключил с Австрией мир, ему взамен возвратили захваченные земли. У Франции исчез предлог поддерживать «своего» императора. Озадачился и Фридрих – без «своего» императора застолбить завоевания стало проблематично. А теперь ему еще и грозило вмешательство России.
Но когда в царском правительстве хватились, армия к войне оказалась совершенно не готовой, в казне катастрофически не хватало денег на ее снаряжение. Бестужев повел переговоры с Англией, Австрией, Голландией о выделении субсидий. И тут же включилось противодействие ему. Позиции Лестока и Иоганны теперь ослабели, но Франция и Пруссия перекупили вице-канцлера, Воронцова, чванливого и неумного, Мардефельд заплатил ему 50 тыс. талеров. А Фридрих через Воронцова напомнил Елизавете об оборонительном союзе, забросил идею выступить посредницей в заключении мира.
Царице понравилось, миротворчество выглядело богоугодным делом. Хотя прусский король, кроме прошлых приобретений, требовал «компенсации убытков» от Австрии, еще ряда областей и городов. Для этого пробовали подкупить Бестужева, сулили аж 200 тыс. талеров. Личное обращение о посредничестве прислал императрице и Людовик XV. Чтобы оно выглядело литературным шедевром, написать его поручили Вольтеру (приложившему собственные сочинения с посвящением царице). Но прусскую взятку канцлер отверг – он был своеобразным патриотом. Брал, а то и вымогал деньги лишь от тех государств, чьи интересы совпадали с российскими. А козни Людовика разоблачил. Доложил императрице, что такое же предложение о посредничестве тот сделал турецкому султану. Втягивал его в европейские разборки и… стравливал с русскими. Пускай два претендента на посредничество поспорят, поссорятся! Красноречие Вольтера пропало даром.
А для перлюстрации корреспонденции канцлер нашел других специалистов – в отличие от Гольдбаха, они дешифровали депеши Мардефельда. В них фигурировали Воронцов, Лесток, Иоганна. Правда, под псевдонимами, но мать Екатерины угадывалась однозначно: речь шла о влиянии на дочь, на наследника. У царицы к этой гостье и без того накопились претензии, да и Кристиан Август слал жене письмо за письмом, обратился и к государыне, когда же его супругу отпустят домой. Только выслать Иоганну до свадьбы Елизавета сочла все же некрасивым.
Между тем врачи из-за инфантилизма наследника, его хилого здоровья в один голос советовали отложить брак – хотя бы на год, а то и больше. Однако императрица как раз в период его болезни пережила панику. Что делать, если он умрет, не произведя потомства? А тут еще добавились проблемы с родственницей-шпионкой. Отодвигать венчание не стала. Из-за последствий оспы с большим запозданием после дня рождения устроили торжества, объявили Петра совершеннолетним.
Он чрезвычайно возгордился. Но только тем, что стал уже не номинальным, а владетельным герцогом Голштинии. Маленькая родина осталась его идеалом. В отличие от Екатерины, он так и не принял Россию, подарившую ему сказочные блага и перспективы. Прирастать к ней не считал нужным. А держать язык за зубами, оставляя мнение при себе, он попросту не умел. Откровенно насмехался над обрядами Православной Церкви, называл их «языческими». В баню отказывался ходить – говорил, что лучше умрет. По любому поводу сопоставлял русских с голштинцами, и понятно, в чью пользу [16].
Свадьбу Елизавета назначила на 21 августа. В поте лица трудились портные. Царица авансом велела выдать годичное жалованье высшим военным и гражданским чинам – чтобы смогли пошить женам и себе новые богатые наряды к грандиозным торжествам. В пекарни завозились обозы с мукой, в город гнали гурты скота – для угощения простонародья. Хотя при этом… подготовить к супружеской жизни самих молодых не удосужился никто. Екатерина, воспитанная в строгой лютеранской морали, по собственному признанию в 16 лет толком не знала, чем отличаются мужчины и женщины. Наставить ее должна была мать, но на вопросы дочери только отругала ее, сочла интерес неприличным. Лишь накануне венчания поговорила о ее «будущих обязанностях».
Петр лез пополнять знания к лакеям и слугам, ему наговорили массу скабрезностей и гадостей. Главный из «учителей», отставной драгун Румберг, внушал, что жена не должна иметь своего мнения и даже права пикнуть при муже, ее надо держать в ежовых рукавицах. Великий князь, не умевший молчать, все это вываливал Екатерине – и ему нравилось, что он вгоняет невесту в шок. Девушка уже осознала, что в браке ей счастья ждать нечего. Но… только через брак она соединялась с миром России, с мечтами о короне.
Эту корону невесте надела сама Елизавета. Вместе с ней ехала до Казанского собора под колокольный звон и гром салютов. После венчания были торжественный обед и бал в Зимнем дворце. А на площадях ломились накрытые столы для всех желающих, из фонтанов черпали вино. Петербург расцвел огнями иллюминации, небо – фейерверками. Празднества и карнавалы закрутились на 10 дней.
Кто из веселящихся людей мог знать, что 16-летней Екатерине свадьба принесла катастрофическое разочарование! Она долго ждала в постели 17-летнего супруга. А Петр робел, оттягивал, заказал себе ужин. Улегшись в кровать, принялся глупо болтать и хихикать, как бы сейчас хотелось камердинерам подсматривать за ними. Потом… повернулся на бок и спокойно заснул. Ошарашенная Екатерина так и пролежала до утра с открытыми глазами. Но и в следующие ночи повторилось то же самое! Хотя через две недели Петр принялся расписывать жене, что влюблен в фрейлину Карр. Еще и наорал на камергера, деликатно возразившего, что его супруга красивее.
Делиться с кем-либо «семейной тайной» девушка считала стыдным. Могла открыться разве что матери, но… той стало не до Екатерины. Сразу после свадьбы императрица открытым текстом объявила ей, что почтовые лошади для нее на всех станциях готовы. Иоганна упала на колени, просила прощения. Елизавета резюмировала – поздно. Лучше бы она всегда была такой смиренной. Впрочем, дала несколько сундуков дорогих подарков, 60 тыс. руб. на погашение долгов. Она ошиблась. Долги Иоганны были на 70 тыс. больше и перешли на дочь.
Какими бы ни были отношения Екатерины с матерью, ее отъезд стал для девушки ударом – она оставалась в России совсем одна. И это чувство тотчас усугубилось. Едва распрощалась с Иоганной, как у нее устроили крутую чистку горничных и камер-фрау. Ну а как же, ведь и она попала под подозрения в шпионаже. Мать должна была оставить ее вместо себя. «Молодой двор» перешел под личный контроль Бестужева, не питавшего теплых чувств к гостьям из Пруссии, и от Екатерины удаляли как раз любимиц, которых она осыпала подарками. Разве это не походило на вербовку подручных? Сами же подарки становились поводом обвинить их в вымогательстве. Старшей камер-фрау к великой княгине приставили некую Крузе с задачей следить за госпожой. Причем основания-то были. Мать действительно пыталась из Пруссии руководить дочкой, в письмах пересылать инструкции.
А Фридрих в это время совсем разошелся. Громил всех подряд, запугивал саксонского Августа III, имевшего права на корону императора, – чтобы снова перекинулся к противникам Марии Терезии, стал очередным «альтернативным». Однако курфюрст Саксонии и король Польши в авантюру не полез. Выставлять свою кандидатуру не стал. На сейме во Франкфурте императором был избран муж Марии Терезии, Франц I Лотарингский. Но тогда Фридрих ринулся на Саксонию. Раскидал ее войска, занял всю страну. Август сбежал в Польшу, взывал к России.
Елизавета колебалась, и Воронцов отстаивал «миротворчество». Но Бестужев доказывал: Фридрих день ото дня наглеет. Если горит дом соседа, надо выручать его хотя бы для собственной безопасности. Если же не выполнять свои обязательства, то «дружбу и почтение всех держав и союзников потерять можно» [17, с. 71–72, 81–82]. Царица сделала выбор – спасать Саксонию. Воронцова она вдруг принудительно отправила в отпуск за границу. Старый фельдмаршал Ласси поддержал Елизавету – прусского короля давно пора обуздать. Осенью выступать было уже поздно, и Ласси получил приказ собирать в Прибалтике 60-тысячную армию, по весне ударить на Восточную Пруссию – она лежала под боком, а Фридрих все свои силы увел в Саксонию.
Но к нему посыпались донесения о передвижении русских полков. Король поспешил выкручиваться, пока эта армия не вступила в дело. На договор с Францией запросто плюнул. Обратился к Англии, Австрии, Саксонии, предлагая мир. Британцам было выгодно погасить войну в Германии, чтобы не пострадал их Ганновер. А все силы коалиции перенацелить против Франции. Лондон поддержал Фридриха.
Для Августа его собственная страна оказалась залогом – целой она останется, или пруссаки ее выжгут. А мечтой Марии Терезии было вместе с русскими отбить Силезию. Но… Австрия воевала на деньги британцев. Пришлось их послушаться. 25 декабря 1745 г. был заключен Дрезденский мир. Пруссия удержала Силезию и графство Глац, но уже без всяких прибавок. Вывела войска из Саксонии, признала императором Франца I. А Елизавета все-таки стала миротворицей. Одного лишь выдвижения ее армии к границе хватило, чтобы Пруссия вышла из войны.
Бестужев предложил государыне доктрину сдерживания «мироломного короля». Указал, что при дальнейшем усилении Пруссии ее агрессивность будет нарастать – а значит, и опасность для России, для наших сфер влияния в Польше [17, с. 19–21]. Следовало постоянно держать в Прибалтике сильный корпус, способный остеречь соседа. Но и Фридрих отныне стал смотреть на Россию как на враждебную державу, препятствие для его замыслов.
Бестужев вознесся на вершину могущества. Женил сына на племяннице Разумовского, стал «роднёй» государыни по морганатическому мужу. Взяв под надзор «молодой двор», он обратил внимание и на неадекватное поведение наследника. Доложил императрице и поручил послу в Дании Корфу разузнать о детских годах Петра. Всплыли свирепые экзекуции Брюммера. А при проверке нашли, что он в должности гофмаршала растратил невесть куда 300 тыс. рублей, подаренных Елизаветой племяннику. Это дало возможность избавиться еще от двоих агентов прусского и французского влияния. В 1746 г. Брюммера и его подручного Бергхольца выслали из России.
А соперник Бестужева Воронцов сам подставился. В зарубежном путешествии вместо частного лица, выехавшего на отдых и лечение, всюду вставлял себя именно вице-канцлером, вторым лицом русской политики. В Париже повел себя так, что его визит сочли официальным, сменой курса России. Воронцова принимали король, министры, и он давал понять, что по возвращении займет место Бестужева, обеспечит поворот к союзу с Францией. Но в эти же дни, когда его чествовали французы, Елизавета и Бестужев заключили союз с Австрией – разразился международный скандал.
Воронцов завернул и в Берлин. Фридриха тоже заверял в дружбе и в том, как любит его императрица. Король обласкал его, разрешил бесплатный проезд и проживание в своей стране, подарил шпагу, усыпанную бриллиантами. Вице-канцлеру не терпелось похвастаться, и он написал о подарке в Петербург послу Мардефельду. Ему написал и Фридрих, поручил проследить, как Воронцов «возьмется за дело и сможет опрокинуть», Бестужева [18, с. 24].
