Читать «Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши» — Валерий Шамбаров онлайн
Страница 1 из 4
Василий Шамбаров
Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши
© Шамбаров В. Е., 2025
© ООО «Издательство Родина», 2025
* * *
Посвящаю моей дочке Кате
Глава 1
Комендантская дочка
2 мая 1729 г. в Штеттинском замке кипела непривычная суета. У жены коменданта, Кристиана Августа Ангальт-Дорнбургского, начались роды. Очень тяжелые, ведь и матери было всего 16 лет.
Эта супружеская пара была своеобразной, но и обычной для тогдашней Германии. Иоганна Фредерика происходила из очень знатного рода Гольштейн-Готторпов. Ее прадед Фредерик III был королем Дании. Но семейство разделилось на несколько ветвей, растеряло и делило владения. В младшей захудалой линии отец Иоганны был князь-епископом Любека. К духовенству он никак не относился. Просто лютеранская Реформация упразднила настоящего епископа, и светский правитель епископства продолжал носить такой титул.
Его княжество было крошечным, нищим, и младшую дочь Иоганну он отдал на воспитание крестной, герцогине Браунгшвейг-Люнебургской Елизавете. Этот двор считался богатым, одним из самых блестящих в Германии. Он в полной мере заразился престижными в ту эпоху стереотипами Франции, копируя их по мере сил – непрестанные балы, охоты, театральные представления. Крестная дала Иоганне неплохое образование: для девочек оно заключалось в обучении иностранным языкам, светским манерам, музыке, танцам. Но отец ее умер, Любекское епископство унаследовал брат Иоганны Карл Август. А крестной надо было как-то пристроить воспитанницу, и она выдала 15-летнюю Иоганну за 37-летнего Кристиана Августа.
Он был того же поля ягодой. Князь без княжества. Его старший брат, Иоганн Людвиг, служил управляющим у кузена, князя крошечного Цербста. А Кристиан зарабатывал на хлеб военной лямкой в Пруссии. Начал с капитана, дослужился до генерал-майора, командовал пехотным полком в Штеттине. В общем, для сироты и бесприданницы партия была неплохая.
Правда, у родных Иоганны в это же время открылись совсем уж сказочные перспективы. Ее двоюродный брат Карл Фридрих, герцог Голштинии, женился на дочери Петра I Анне, занял видное место при дворе в Петербурге. А родного брата, князь-епископа Карла Августа императрица Екатерина I выбрала в женихи для своей дочки Елизаветы, и он тоже упорхнул в Россию. Но северные миражи, ярко поиграв, быстро развеялись. Екатерина I умерла. Карл Август не дожил до свадьбы две недели, его скосила эпидемия оспы. Князь-епископом Любекским стал еще один брат Иоганны, Фридрих Адольф. Ну а Карла Фридриха с женой-царевной Меншиков выставил из России на родину. Там Анна Петровна родила герцогу сына, Карла Петера Ульриха, и вскоре преставилась.
Но у Кристиана Августа никаких заманчивых ориентиров даже в помине не светило. Иоанна считала свое положение в браке печальным и унизительным. После феерии Брауншвейга со сплошной мишурой праздников – захолустный Штеттин без всяких развлечений, без светского общества. Она – правнучка короля, а муж – простодушный военный, занятый только службой, строгий лютеранин, немногословный и не склонный поддерживать «культурную» болтовню. И жизнь на жалованье, исключая лишние траты, настолько далекая от ее запросов, от нравов Брауншвейга!
Хотя в монотонной рутине подвижки все-таки были. Муж получил повышение, стал комендантом Штеттина. А Иоганна забеременела, и с этим связались ее собственные мечты – очень скромные, но куда уж тут? Она родит сына, а двоюродный брат мужа, князь Цербста Иоганн Август – бездетный. И его старший брат Иоанн Людвиг бездетный. Но у них-то появится наследник, династия. А значит, откроется возможность, чтобы чины Цербста выбрали на престол ее мужа. Они смогут переехать туда из постылого Штеттина, у них будет хоть микроскопическое, но собственное княжество.
Штеттинский замок
Но родился не мальчик, а девочка. Назвали пышно, София Фредерика Августа – собрали имена трех тетушек в надежде на их покровительство. Хотя от души радовался только отец. Для матери дочка расстроила ее замыслы. Да и измучила при родах – лечиться пришлось 4 месяца. Отсюда у Иоганны выработалось чуть ли не неприязненное отношение к девочке, в семье ее звали Фикхен («маленькая Фредерика»). А вот родившийся через полтора года сын Вильгельм Кристиан Фридрих стал любимцем матери, в нем Иоганна души не чаяла.
В знатных семьях в те времена сами родители мало общались с детьми, отдавали их на попечение нянек и гувернанток. Мать поручила Фикхен своей компаньонке фон Хохендорф – то ли приживалке, то ли жене гарнизонного офицера, выбранной Иоганной скрашивать времяпрепровождение. Она себя не особо утруждала нежностями. Действовала командами, на что Фикхен отвечала открытым сопротивлением и редким упрямством. Возможно, фрау Хохендорф строгостью старалась угодить матери – та вообще лучшим педагогическим средством считала затрещины и не скупилась на них. Нетрудно понять, что дочерней любви это не способствовало.
Видимо, отец оценил, что дело неладно. Когда Фикхен было два годика, нанял ей гувернантку, и даже, как было модно, француженку. Эмигрантку-протестантку Магдалину Кардель. Она сразу привязала к себе ребенка, сменив «кнут» на «пряник» – в прямом смысле, поощряя послушание сахарком, вареньицем и испортив девочке зубы. Хотя Магдалина тоже не обременяла себя воспитанием. Уводила Фикхен гулять на улицы или в городской сад, где чесала язык со знакомыми, кокетничала в поисках жениха. А девочке предоставляла свободно резвиться с детьми простонародья – и тут-то натура Фикхен проявила себя. Она росла озорной, боевой, неугомонной. Не наигравшись на прогулке, дома в постели скакала верхом на подушке. Чуть не вынула себе ножницами глаз. Опрокинула на себя шкаф с игрушками, и думали, ей конец. Но дверцы оказались отперты, при падении распахнулись, и шкаф лишь накрыл девочку, не причинив вреда.
Родителям такое поведение было никак не по нутру, но Магдалина научила Фикхен важному искусству – нравиться тому или иному человеку. Представать перед ним такой, как ему хотелось бы. Это было не лицемерием, а как бы естественной игрой, светской манерой. Менять маски в зависимости от того, с кем общаешься. Подобная черта стала частью натуры Фикхен, пригодилась ей в будущем, когда она уже стала императрицей. Ну а пока она зорко подмечала, чего от нее ждут. Играла одну роль для матери, избегая оплеух. А другую для отца [1, с. 78–79].
Впрочем, его-то девочка боготворила. Добродушный, прямой, справедливый, но и начитанный, умеющий вдруг сказать что-то интересное. В нередких спорах и трениях между родителями Фикхен всегда молчаливо принимала его сторону. А «служба», которой он отдавал себя полностью, стала и для нее чуть ли не священным понятием. И король ценил Кристиана Августа, он стал генерал-лейтенантом, губернатором Штеттина.
Для матушки интересы мужа и провинциальная нищета были тесными и чуждыми. Она придумала отдушину. Стала ездить в гости к многочисленным родственникам по всей Германии. Останавливалась надолго, на несколько месяцев – там, где можно вращаться в «культурном» обществе, изысканно поесть, потанцевать, посидеть в театрах. В Брауншвейге у нее осталось много подруг, и в одну из поездок туда в 1733 г. она взяла четырехлетнюю дочку. А та опозорила мать. В это время Брауншвейг посетил король Пруссии Фридрих Вильгельм. На торжественном приеме девочка, как ее научили, сделала перед ним реверанс, а потом побежала к взрослым и громко спросила: «Почему у короля такой короткий костюм? Он ведь достаточно богат, чтобы иметь подлиннее» [2].
Фридрих Вильгельм посмеялся, но обиделся – его по всей Европе честили скупердяем. Называли и «королем-солдатом». Потому что французскую заразу роскоши он отверг. Расходы двора сократил до минимума, оставив лишь 8 слуг. Пресек увлечение французскими модами, манерами, языком, искоренял и французское вольнодумство, утверждая культ «прусской добродетели». Это вызвало раздоры даже в королевской семье – с женой, дочкой английского короля Георга, с сыном Фридрихом. Тот увлекался музыкой, танцами, французской культурой и философией. Вступил в тайную переписку с Вольтером – тогдашней звездой европейской мысли.
Влечение Фридриха к «свободам» дошло до гомосексуализма, а от «тирании» отца он решил сбежать в Англию. Замысел пресекли, Фридрих очутился в тюрьме. Его сообщника и партнера Катте обезглавили у него на глазах. А самого Фридриха от суровых наказаний спасло только заступничество прусских вельмож и иностранных послов, в том числе российского. С этим, кстати, и был связан визит короля в Брауншвейг. Желая перевоспитать сына, Фридрих Вильгельм назначил его командовать полком и сосватал ему в жены брауншвейгскую принцессу.
Для матери наивный вопрос Фикхен стал лишним поводом недовольства. Иоганна признавала ее дерзкой, гордой, невоспитанной. По-своему «смиряла», при встречах со знатными дамами заставляла целовать у них край платья. Постоянно внушала девочке, будто она уродина и дурнушка и в жизни ей нечего рассчитывать на достойное положение. Фикхен отчасти ей поверила, однако сделала собственные выводы. Как раз из уроков Магдалины о полезности «нравиться». А если не внешностью – значит, умом, способностью заинтересовать собеседника.
Она стала любознательной. Жадно ловила новую для нее информацию в разговорах образованного отца. Помогла и перемена в детских комнатах. Магдалина Кардель добилась своего – подцепила жениха. А на место гувернантки вместо себя пристроила младшую сестру Елизавету, дети называли ее Бабет. Она поначалу не понравилась Фикхен: исчезли лишние ласки, сладкие призы за успехи в учебе и послушание. Но Бабет оказалась прирожденным педагогом.
Она много читала, и воспитаннице сумела привить любовь к чтению. Мало того, подметив наклонности Фикхен, возвела книги в ранг главного стимула и удовольствия. Девочка их получала в награду. По окончании уроков воспитанница занималась шитьем, вязанием, плетением кружев. А гувернантка читала. Если была довольна поведением и уроками, то вслух. Если нет – про себя, это было наказанием, и очень действенным.
Мирок Штеттинского замка был тесным. Несколько слуг, чиновников. В 1736 г. помощник отца Больхаген заглянул поболтать в детские комнаты. Развернул газету, обсуждая новость: троюродная сестра Фикхен, Августа Саксен-Готская, вышла за наследника британского престола. Говорил Бабет: «Эта принцесса была воспитана гораздо хуже, чем наша; да она совсем и некрасива, и однако вот, суждено ей стать королевой Англии. Кто знает, что станется с нашей». Обратился к Фикхен с наставлениями, какие добродетели надо иметь, чтобы носить корону, если вдруг выпадет такой случай. А 7-летнюю девочку слова чиновника вдруг подняли в собственных глазах. Мечта о каких-то призрачных коронах засела в голове, стала предметом мысленных игр.
Хотя в том же году жизнь Фикхен зависла на волоске. Добрую половину года в замке было холодно. Протопить каменную махину было слишком дорого. По вечерам жались к каминам, холод в спальнях представлялся нормальным – следовало быстрее юркнуть под перину. Гуляли и жуткие сквозняки. По утрам и вечерам детей дисциплинированно строили на коленях на молитвы, и однажды во время их чтения Фикхен зашлась раздирающим кашлем, упала на бок, лишь тогда обнаружили, что ее лоб и щеки горят.
Ее перенесли на кровать, и три недели она пролежала с воспалением легких. В забытьи, в жару, надрываясь от кашля. Такая смерть в XVIII в. была бы обычной. Почти каждая семья хоронила в малолетстве нескольких детей. У Кристиана Августа и Иоганны тоже умерли дочка Августа, старший сын Вильгельм Кристиан – но родился второй, Фридрих Август, на которого и перенесла мать свою любовь. А Фикхен все-таки выжила. Но когда смогла подняться, родители и слуги ужаснулись. Она пролежала все три недели на одном левом боку, и на нем образовалась впадина. Правое плечо стало выше левого, позвоночник искривился зигзагом.
В Штеттине даже не было врача. Позвали единственного «медика», местного палача. Без него, в отличие от врачей, германский город не мыслился, он был должностным лицом магистрата. Но в Штеттине «по совместительству» он был и костоправом. Лечение он назначил своеобразное. Каждое утро и обязательно натощак служанка должна была натирать девочке плечо и позвоночник собственной слюной. А палач изготовил корсет с лентой-повязкой на правое плечо и руку. Его нельзя было снимать ни днем, ни даже на ночь. Его Фикхен носила 3 или 4 года. Именно тогда она приобрела прямую величественную осанку, которую описывали потом у Екатерины II. Вынужденно оборвались и бурные игры с городскими детьми, где она ловкостью и темпераментом не уступала мальчишкам. Заменились на уроки с Бабет, рукоделие, книги. Через гувернантку Фикхен познакомилась с произведениями Мольера, Расина, исторической литературой, поэзией.
Закону Божьему ее наставлял суровый лютеранин, полковой пастор Вагнер. И с ним-то у девочки возникли проблемы. Ее живой ум жаждал во всем разобраться, и она замучивала пастора, требуя досконально объяснить, что такое первозданный «хаос» или «обрезание». Вступала в жаркие споры – разве это справедливо, что достойнейшие люди древности, Тит, Марк Аврелий и др., осуждены на вечные муки, поскольку были не крещеными? Вагнер выходил из себя. Настаивал высечь строптивицу. Бабет вежливенько спустила наказание на тормозах. У французских протестантов-гугенотов отношение к религии было мягче, чем у немецких лютеран, и она внушила девочке – нельзя бодаться с почтенным пастором, надо подчиниться его мнениям. Фикхен поняла, для нее это было знакомым искусством «нравиться». Стала молча кивать.
Но пастор вдобавок любил красноречиво расписывать адские мучения, Страшный суд с назиданиями, насколько трудно человеку спастись (и с явными намеками на недостатки воспитанницы). Довел впечатлительную девочку до нервных срывов. По вечерам перед сном она заливалась слезами. Хоть и не сразу, это обнаружила Бабет. Узнав причину, настрого запретила Вагнеру пугать ученицу [2, с. 21–22]. А в результате его уроков лютеранство вовсе не стало для Фикхен близкой и родной верой.
Но вскоре и образ жизни у нее изменился. Она еще носила корсет, а мать стала ее брать с собой в поездки. Иоганна теперь почти постоянно раскатывала туда-сюда. Брауншвейг, Гамбург, Берлин, Киль, Эйтин, Иевер, Варель, Кведлинбург… Мелькали новые места, лица. В Брауншвейге Фикхен подружилась с местной принцессой Марианной. Она была красавицей и матери очень нравилась. Однажды привезли какого-то монаха, который слыл физиогномистом, умел предсказывать по лицам. Мать при нем начала расхваливать Марианну, что ее уж точно ждет королевская корона. Монах заметил, что в ее чертах короны не наблюдает, зато видит по крайней мере три короны на челе дочери Иоганны. На это никто не обратил внимания, кроме самой Фикхен, хотя с Марианной предсказание исполнилось, она вскоре умерла.
А в Гамбурге в гостях у бабушки встретились с очень авторитетным шведским графом Гюлленборгом. Он подметил, что матери нет дела до девочки, та скромно сидит в сторонке. Побеседовал с ней и стал внушать Иоганне, что ее дочкой надо серьезно заниматься, она «выше своих лет», и у нее «философский склад ума». Выводы Гюлленборга также наблюдения остались без последствий.
Зато в Вареле девочку совершенно очаровала графиня Бентинк. Яркая, жизнерадостная – и самостоятельная. Скакала верхом, как наездник, шутила, пела, под настроение могла тут же пуститься в пляс. Однако забили тревогу мать и особенно отец, постарались увезти дочку, привязавшуюся к графине. У той была слишком скандальная репутация – в разводе с мужем она плевала на светские приличия, жила с кем и как хотела, растила внебрачного ребенка от слуги. Но в душу Фикхен запал образ вольной и веселой всадницы.
В Эйтине девочку познакомили с троюродным братом, Карлом Петером Ульрихом. Он был на год старше Фикхен. Отец мальчика, герцог Голштинии Карл Фридрих, хотел сделать его военным, и с детства его любимым занятием стали парады, разводы караулов. Но отец умер, и он сам стал герцогом в 11 лет. Хотя чисто номинальным. До совершеннолетия герцогством управлял его дядя – брат Иоганны, Любекский князь-епископ Фридрих Адольф. А подросток жил под контролем своего наставника Брюммера, который держал его в «ежовых рукавицах». За малейшие прегрешения немилосердно порол, ставил на колени на горох, оставлял без еды [3].
Кстати, и это для Германии было обычным – так что Фикхен все же повезло. Оплеухи и пощечины матери не шли в сравнение с наказаниями детей во многих других семьях. А сам Карл Петер Ульрих гордился столь жестоким воспитанием «настоящего военного». Лупили его, даже невзирая на то, что он был важной политической фигурой. По матери внук Петру I, по отцу – внучатый племянник шведского Карла XII. Голштинское правительство строило расчеты, какие выгоды можно извлечь из его прав на оба престола.
Но в России императрица Анна Иоанновна сделала ставку на собственную племянницу Анну Леопольдовну (тоже привезенную из Германии – ее мать, царевна Екатерина Ивановна сбежала с дочкой от избивавшего ее мужа, герцога Мекленбург-Шверинского). Сама-то Анна Леопольдовна на роль государыни абсолютно не годилась, однако Анна Иоанновна обвенчала ее с принцем Антоном Ульрихом Брауншвейским, провозгласила наследником их сына, младенца Ивана.
А вот в Швеции был королем бездетный пожилой Фредерик, Карл Петер Ульрих являлся ближайшим мужчиной-родственником угасшей династии. Голштинские вельможи сочли, что в России для их герцога перспективы закрылись, готовили его для шведского престола. Наставляли в твердой лютеранской вере, учили шведскому языку, обычаям, все тому же военному делу – то есть муштре, иного военного искусства в Голштинии не знали. На Фикхен мальчик не произвел впечатления. Инфантильный, затюканный, не способный заинтересовать разговором. Кто мог знать, что это ее будущий муж?
А в мае 1740 г. по дороге из Эйтина в Берлин Фикхен с матерью узнали, что умер король Пруссии. Были свидетельницами, как его поданные… радовались, обнимались, поздравляли друг друга! Хотя он укрепил страну, навел образцовый порядок, оставил после себя великолепную 80-тысячную армию, богатую казну. Но его строгость, «скупость», борьба за нравственность, пресечение либеральных влияний воспринимались как «гнет», «тирания», гонения на «свободы».
Королем стал его «непутевый» сын Фридрих II. Немецкий язык он вообще не любил, в его окружении говорили только по-французски. Был страстным меломаном, прекрасно играл на флейте, сочинял музыку. Вольтер стал его личным другом, публиковал во Франции его философские сочинения под псевдонимами. Еще при жизни отца, тайком от него, Фридрих принял масонское посвящение, создал и возглавил собственную ложу. На коронацию в Кенигсберг открыто привез с собой любовника, итальянского писателя Альгаротти. Причем Вольтер сообщал, что новый король в извращенных связях «довольствовался вторыми ролями» [4].
Он с ходу провозгласил «свободу слова», отменив цензуру. Зазывал в прусские учебные заведения профессоров, ранее изгнанных за атеизм. Объявил, что «все религии равны и хороши». В Берлине атмосфера изменилась до неузнаваемости. Сюда хлынули иностранцы. Пышно расцвел королевский двор, превращаясь в очаг искусств и «культуры». Открывались театры, забурлили празднества, карнавалы. Соответственно, и Иоганна зачастила в Берлин. Однако Фридрих не был бездумным транжиром богатств, накопленных отцом. Лучшее он сохранил и совершенствовал – чиновничий аппарат, четкий контроль. Музыка и философия ничуть не мешали другому его увлечению. Армией он занялся не менее кропотливо и энергично, чем отец. Лично руководил учениями, выдвигал талантливых командиров, разрабатывал воинские наставления.
Фридрих обратил внимание и на те направления государственных служб, которые при отце оставались слабоваты. Принялся заново перестраивать дипломатию, налаживать разведку. Взял на заметку и Иоганну, замелькавшую при берлинском дворе, курсирующую по разным государствам. Король предложил ей оказывать некоторые тайные услуги. То есть роль шпионки. Иоганна с радостью согласилась. Она получила «подработку» вне ограниченного семейного бюджета. Да и сама как возвышалась в собственных глазах! Из гарнизонной жены, приживалки родных и знакомых, превращалась в значимую фигуру, причастную к интригам, секретам, политике!
Глава 2
Императрица Елизавета Петровна
В Европе назревала грандиозная война. Затевала ее Франция, нацеливалась распотрошить давнюю соперницу, Австрию. Точнее, ее называли Священной Римской или Германской империей. Но многие немецкие и итальянские государства считались вассалами императоров из династии Габсбургов чисто номинально. Реальными их владениями были Австрия, Венгрия, Чехия, Силезия, Хорватия, Далмация, ряд итальянских областей. А император Карл VI угасал. По закону наследование осуществлялось по мужской линии, однако сыновей у него не было, и он издал Прагматическую санкцию – передавал престол дочери Марии Терезии и ее мужу Францу Стефану Лотарингскому.
Франция, как и другие державы, Прагматическую санкцию признала – но втихаря выискивала желающих поживиться на счет Габсбургов. Заинтересовались Бавария, Испания, Неаполитанское и Сардинское королевства в Италии, курфюрст Саксонии Август III – он был и королем Польши. Высматривал что-нибудь урвать и прусский Фридрих II.
Однако союзницей Австрии была Россия. Французское правительство Людовика XV решило как-то отвлечь ее, чтобы не вмешалась в европейскую схватку. Традиционным другом французов была Османская империя. Но ее русские совсем недавно побили, она еще не пришла в себя. Зато со Швецией Франция заключила союз, 3 года выделяла ей по 300 тыс. риксдалеров на подготовку войны. А в Петербург направила послом маркиза Шетарди, поручив вместе со шведским коллегой Нолькеном плести заговоры.
Обстановка для этого сложилась самая подходящая. В 1740 г. умерла Анна Иоанновна. И понеслось! Регентом при императоре– младенце Иване Антоновиче стал фаворит покойной царицы Бирон. Его быстро сверг фельдмаршал Миних, передав регентство матери Ивана Анне Леопольдовне – и понадеявшись стать при ней главой правительства. Но и его вскоре подсидел в отставку глава внешнеполитического ведомства Остерман.
А насчет Анны Леопольдовны ее тетя-императрица оказалась права, считая ее совершенно не способной к правлению. Государственные дела вызывали у нее скуку и отвращение. Она проводила время в компании подруги и любовницы Юлии Менгден [5]. Вызвала из-за границы и фаворита – высланного из России за связь с ней посла Саксонии Линара. Он стал при регентше первым лицом, строили планы: Линар женится на Юлии, вот и будут «благопристойно» жить вместе. Но приближенные подсказывали, что власть регентши слишком неопределенная. Ей надо короноваться императрицей, Анной II. Правительнице, ее подруге и Линару идея понравилась, стали готовиться.
Безвольный муж Анны Леопольдовны, Антон Ульрих Брауншвейгский, со всем соглашался. При нем пристроился лучший российский политик того времени, вице-канцлер Остерман. Рулил принцем вместо жены, распоряжался его именем. Но в результате двор и правительство разделились на партии жены и мужа. Любые предложения со стороны Антона Ульриха и Остермана вздорная Анна Леопольдовна заведомо воспринимала в штыки и отвергала.
А в Вене умер Карл VI. Франция и ее союзники не признали наследниками Марию Терезию с мужем. О родстве с Габсбургами заявили испанский и неаполитанский короли, курфюрсты Баварии и Саксонии – претендуя на корону или часть владений. Но самым оперативным оказался молодой король Пруссии. Мгновенно поднял армию, без объявлений войны ворвался в Силезию. Объявил, будто оккупирует ее из дружбы к Австрии – пока не захватил кто-то другой. Но за услугу надо будет отдать ему часть Силезии. Австрийцы возмутились, встретили незваного «друга» оружием – ну так их вышибли вон.
В 1741 г. курфюрст Баварии Карл Альберт объявил себя претендентом на корону императора. Франция двинула армии как бы поддержать его. Присоединились саксонский Август III, прусский Фридрих. Русской союзнице Австрии пришлось худо. Посол Марии Терезии Ботта осаждал Остермана и главнокомандующего, генералиссимуса Антона Ульриха, молил о помощи. Но что они могли сделать, если возле правительницы пристроился саксонский эмиссар Линар? Настраивал Анну Леопольдовну и против Австрии, и против них самих. Многие вельможи осознавали и то, что скоро Линар устроится в России насовсем, станет фактическим правителем – и политику станет через него регулировать Август III.
Впрочем, Россия и не могла оказать Австрии серьезной помощи. По соседству бряцала оружием Швеция. Воодушевилась в русских неурядицах отбить не так уж давно потерянные земли. А в Петербурге Шетарди с Нолькеном искали оппозицию, в нужный момент устроить смуту. Но единственным потенциальным лидером, кого можно было бы противопоставить нынешней власти, оказалась царевна Елизавета Петровна. Хотя от политики она всегда была далека. У нее был собственный узкий дворик, и занимали ее только развлечения. Танцы, охоты, самодеятельные театральные постановки. Влюбилась в простого мужика, певчего Алексея Розума, сделав его своим фаворитом.
Окружение царевны составляла группа мелких дворян, не имевших никакого веса для серьезных предприятий, – Воронцовы, Шуваловы. Самым деятельным и компетентным из ее приближенных был врач-швейцарец, проходимец Лесток. Но у Елизаветы был единственный и весомый политический капитал – дочь Петра I. Ее любили рядовые гвардейцы: подражая великому отцу, она запросто общалась с солдатами, подносила караульным в своем дворце чарку на праздники, соглашалась быть «кумой», крестной у их детей [6, с. 231–232]. Она была популярна и в народе, ее часто видели, проезжающую по улицам – симпатичную, приветливую. И как раз для простолюдинов было непонятно, почему власть досталась не дочери Петра, а малоизвестной и непонятной Анне Леопольдовне, почти не вылезавшей из собственных покоев.
Нолькену пришлось долго убеждать Шетарди, считавшего царевну слишком легкомысленной. Для француза решающим стал другой фактор. Он доложил министру иностранных дел Амело, что для интересов Франции будет полезно поддержать Елизавету: если такая ничтожная личность сядет на престоле, то развалит Россию и приведет «в прежнее положение», какое страна занимала до Петра. Сдаст «ненужные» ей земли, забросит флот [7, с. 248]. Амело обрадовали подобные перспективы, он благословил заговор.
Через Лестока связались с Елизаветой. А ей польстило внимание иностранных дипломатов. Она вдруг почувствовала себя важной фигурой. Увлеченно включилась в новую для нее игру с тайными встречами, записками. Врала с три короба о своих многочисленных сторонниках, сановниках, генералах. Точнее, сторонников-то у нее хватало – все, кто был недоволен правлением Анны Леопольдовны. Но сама Елизавета контактов с ними не искала, никакой организации не существовало.
Зато она постоянно сидела на мели, а послы давали деньги. Готовы были выплатить колоссальную сумму, 100 тыс. экю. Но за это требовали подписать обязательства – что она заранее соглашается на любую помощь Швеции, обещает оплатить военные издержки и «доказать признательность» уступкой территорий. Мало того, во время неприятельского наступления царевна должна была бежать к шведам, чтобы вступить в Петербург вместе с ними [6, с. 228, 247]. Потому что в Стокгольме в успех переворота не верили. Вместо этого отводили Елизавете роль Лжедмитрия. Войска и народ будут переходить на ее сторону – вот и победа. А она станет заложницей оккупантов, примет любые условия.
Однако царевна оказалась не такой уж простушкой. Деньги брала, а от письменных обязательств увиливала. Отделывалась устными обещаниями, весьма туманными. О шпионской возне вокруг Елизаветы доносили Остерману, Антону Ульриху. Но Анна Леопольдовна упрямо отметала их сигналы. Обвиняла их самих в интригах, в желании поссорить ее с родственниками. Она жила в собственном мирке. Пышно отпраздновала помолвку Линара с Юлией Менгден, и он уехал отпроситься у Августа III о переходе на русскую службу. Ему дали и денег, шкатулку с бриллиантами – изготовить у саксонских ювелиров корону для венчания Анны Леопольдовны на царство.
А 28 июля 1741 г., Швеция объявила войну. При этом огромными тиражами печаталось воззвание к «достохвальной русской нации», что шведы идут освободить ее «от тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании». Русских призывали «соединиться со шведами», «отдаваться сами и с имуществом под высокое покровительство» шведского короля [7, с. 385–386]. Готовился тот самый сценарий, что Елизавета должна появиться в неприятельском лагере.
Однако «освобождение» было не больше чем пропагандистским оружием. В Стокгольме заранее вырабатывали условия будущего мира. По минимуму предполагалось отобрать у России Карелию и Неву с Петербургом, по максимуму – все завоевания Петра I и вдобавок Русский Север до Архангельска. По-своему оценивали склоки в Петербурге, нулевые качества Анны Леопольдовны с мужем, делая вывод о развале в стране и армии. Поэтому в успехе нисколько не сомневались.
Но ошиблись. Еще Анна Иоанновна выдвинула к Выборгу 20-тысячный корпус. Его столичные разборки не коснулись. А командующий, старый фельдмаршал Ласси, не стал ждать, пока шведы сосредоточат ударный кулак для наступления. Сам ринулся вперед и разнес один из двух вражеских корпусов под Вильманстрандом. Поход на Петербург сорвал. Россия праздновала победу. Окружение Анны Леопольдовны возрадовалось, что успех повысит и авторитет правительницы. Уже составляли ее манифест о принятии титула императрицы. Коронацию наметили на 7 декабря – в этот день регентше исполнялось 23 года.
А хиленький заговор Елизаветы после провала шведского наступления потерял смысл, должен был сам «рассосаться». 23 ноября с ней встретился Шетарди и дал «отбой» всем планам. Объяснял, что единственный шанс – дождаться следующего года, когда шведы все-таки двинутся на столицу. Царевна приняла его советы, она же ничего и не начинала предпринимать. Но… сведения о заговоре из Франции и Швеции просачивались по Европе. Поступили донесения от нескольких русских дипломатов и агентов.
Остерман и Антон Ульрих с этими депешами явились к правительнице, требовали допросить Елизавету, арестовать Лестока. Анна Леопольдовна опять отказывалась, но все-таки согласилась поговорить с царевной сама. В тот же вечер 23 ноября, когда Шетарди прикрыл все действия, регентша на придворном куртаге отозвала Елизавету в отдельную комнату. Волнуясь и сбиваясь, предъявила донесения. Царевна от обвинений напрочь отреклась, свалила на клевету личных врагов. Разрыдалась, разжалобив регентшу, и та удовлетворилась объяснениями [8, с. 25].
Но и Елизавета узнала, что ее тайны раскрыты. Аресты могут грянуть в любой момент, ей грозит пострижение, монастырь. Еще сильнее переполошился Лесток. Царевна, двоюродная тетушка правительницы, все же имела шансы выйти сухой из воды, но ему-то светили застенок, пытка, плаха. И заговор, фактически уже похороненный, вдруг реализовался. Уже без французов, шведов. Елизавета, изнеженная вертихвостка, никогда в жизни не принимавшая резких кардинальных решений, единственный раз приняла его…
Взбудоражила верных ей солдат. Чтобы они сагитировали товарищей, раздали им деньги, царевна заложила у ювелиров драгоценности. До коронации Анна Леопольдовна не дотянула всего 12 дней. В ночь на 25 ноября Елизавета истово молилась, дала обет никого не казнить во время царствования. Подняла гренадерскую роту Преображенского полка, набралось всего 308 человек, среди них ни одного офицера. Царевна объявила, что ее, дочь Петра, хотят заточить в монастырь, призвала ее защитить. Запустила и лозунг, позаимствованный у шведов: «Самим вам известно, каких я натерпелась нужд и теперь терплю, и народ весь терпит от немцев. Освободимся от наших мучителей».
Зимний дворец спал. Караул перешел на сторону Елизаветы. Арестовали Анну Леопольдовну, спавшую с Юлией Менгден, Антона Ульриха, захватили и годовалого императора Ивана Антоновича с новорожденной сестрой Екатериной. По городу группы солдат взяли членов правительства Остермана, Левенвольде, Головкина, Менгдена, заодно и опального Миниха. А что делать дальше, никто не знал. Со всеми пленными вернулись во дворец царевны, она выставила солдатам водку, вино.
Но к победительнице сразу потянулись те, кто был недоволен прежними властями – и рассчитывал на вознаграждение от новых. Возглавлявший оборону побережья принц Гессен-Гомбургский, фельдмаршал Ласси. И тогда-то Елизавета действительно победила. Вместо того чтобы раздавить мятеж горстки смутьянов, гвардия и армейские полки по приказам законных начальников сходились приносить присягу новой государыне, съезжались вельможи и чиновники. Текст присяги и манифест о восшествии на престол набросал подвернувшийся дипломат и администратор Алексей Бестужев. Причиной захвата власти объявлялись просьбы народа, «как духовного, так и светского чинов верноподданных». А также «близость по крови» к двум императорам, Петру и Екатерине – куда ближе, чем у Анны Леопольдовны.
Ни в столице, ни в других городах ни малейших попыток противодействия не было. Анна Леопольдовна с мужем так и не «прижились» у власти, да и в России. Остались для народа фигурами неясными, далекими. Елизавета же играла на имени отца – «дочь Петра». Расходилась и легенда, перенятая у шведов, об «освободительнице», избавившей Россию от «немецкого засилья» и «бироновщины». Фактам она не соответствовала. Победу царевны обеспечили отнюдь не русские: Лесток, Шетарди, Шварц, принц Гессен-Гомбургский, Ласси, Грюнштейн. И под шумок о «бироновщине» самого Бирона Елизавета помиловала, он всегда относился к царевне хорошо, защищал от доносов, оплачивал ее долги. Окончательно простить было нельзя, учитывая имидж «освободительницы». Но из сибирского Пелыма Елизавета перевела Бирона в Ярославль. В хорошие условия, без караулов, с солидным содержанием.
Елизавета Петровна в 1742 г.
На радостях она хотела быть великодушной и с Анной Леопольдовной, ее семьей. Велела просто выслать их из России. Но кто-то из приближенных остерег, что решение опрометчивое. Анне Леопольдовне и Антону Ульриху приходились родственниками австрийская Мария Терезия, прусский и датский короли. Младенец Иван уже и императором был, ему с матерью присягу приносили. Это ж какую смуту можно раздуть! Вдогон свергнутым правителям, уже отправленным к границе, полетели новые указания, и в итоге они очутились в заключении в крепости Динамюнде.
А уж на персональных врагах Елизавета отыгралась. На Миниха, Остермана, Головкина, Менгдена, Левенвольде навешали всевозможные вины, приговорили к смерти. Царица обет сдержала, помиловала. Но с ними разыграли процедуру казни, в последний момент зачитав указ о замене пожизненной ссылкой, упекли подальше – кого на Урал, кого в Сибирь. Хотя в ссылки-то отправилась правящая верхушка, определявшая политику страны. А при Елизавете главными советниками оказались тот же Лесток, Шетарди на правах «старого друга» (Лестока он купил за 15 тыс. ливров в год).
Они обработали остальное окружение государыни, под их давлением Елизавета объявила перемирие со шведами. В Стокгольме были на седьмом небе. Сочли, что тайные планы исполняются. Неприятельское командование в Финляндии даже оповестило свои войска, что русские получили приказ императрицы прекратить сопротивление – и в таком виде начали распространять информацию в нашей армии. В Россию снова засобирался Нолькен, заключать мир на шведских условиях. А Шетарди насел на Елизавету, что она должна обратиться к Людовику XV с просьбой о посредничестве.
Она попала в очень трудное положение. Выполнять свои устные обещания шведам и французам государыня совершенно не собиралась. Прекрасно понимала: если отдаст хоть что-то из завоеваний отца, рухнет ее имидж «дочери Петра» и те же гвардейцы первыми повернут штыки против нее. Пыталась отделываться любезностями, откладывать решения на «после коронации». Выручил ее Бестужев, выдвинувшийся сочинением манифестов и занявший пост вице-канцлера. Он составил от имени императрицы письмо не о посредничестве, а о «добрых услугах Франции». Шетарди и правительство Людовика разницы не уловили, проглотили. Через российских агентов в Стокгольме Бестужев узнал, какие условия шведы намерены предъявить нашей стране. А через агентов в Константинополе влез во французскую переписку. Министр Амело сообщал своему послу, что правление Елизаветы развалит Россию, и надо настраивать турок не бояться, поднажать вместе со шведами. Вице-канцлер добыл и доказательства, что Шетарди тайно переписывается со шведским главнокомандующим Левенгауптом.
Перед государыней Бестужев раскрыл карты ее «друзей». Предложил и гениальный ход. Бездетный шведский король доживал свой век. А ближайшим претендентом на трон был юный герцог Голштинии Карл Петер Ульрих – внук Петра I и племянник Елизаветы. Бестужев просчитал: когда шведы обнаружат, что ставка на русскую царицу провалилась, для них будет самой выигрышной комбинацией вызвать Карла Петера Ульриха в Стокгольм. Провозгласить наследником и чисто рекламно поставить во главе армии. Вот и новый «Лжедмитрий» для смуты – на Петербург наступает внук Петра!
Но ведь мальчика можно было использовать «в обратную сторону»! Только требовалось опередить шведов, пока они цеплялись надеждами на Елизавету. О, царица все-таки была очень умной женщиной. Идею вице-канцлера подхватила. Погнала поскорее в Голштинию своего личного доверенного, барона Корфа. В Киле он засыпал деньгами здешних сановников. Наставнику Карла Петера Ульриха Брюммеру обрисовал его сказочные перспективы, если его воспитанник станет наследником российского престола. Тот оценил, подростка усадили в карету и утащили буквально из-под носа у шведов.
Елизавета встретила его торжественно, окружила заботой и вниманием, завалила подарками. И Брюммер получил свое, стал гофмаршалом двора своего воспитанника с огромным окладом. Царица повезла их с собой в Москву на коронацию. С ней хлынул весь высший свет, правительство, дипломаты. В Москву перебрался и Шетарди, прикатил Нолькен. Дергались, когда же начнутся переговоры. Но… императрица вдруг оказалась недоступной для французского «друга». Объясняли, что слишком занята. Шутка ли, коронация! Примерки нарядов, подбор украшений…
Казалось, что подготовкой коронации занята вся русская верхушка, переселившаяся в Москву, – Сенат, Синод, лейб-гвардия. Однако посыпались и ошеломляющие известия: военного и морского ведомства праздничные хлопоты не коснулись. Перемирие истекло, и в Финляндии заговорили пушки. Из Франции к Шетарди летели громы и молнии: что творится? Русские просили о посредничестве, а сами возобновили войну! Но Бестужев развел руками. Какое посредничество? Мы в посредничестве Франции не нуждаемся. Речь шла только о «добрых услугах». Вы что-то неправильно поняли.
В Успенском соборе Кремля Елизавета пышно венчалась на Царство. На два месяца покатилась непрерывная череда праздников, в честь коронации сыпались награды. Не забыла императрица и Бестужева, возвела в графское достоинство, добавила под его начало российскую почту. Впрочем, самые щедрые пожалования обрушились на Алексея Разумовского. Уже не только фаворита, где-то в это время Елизавета тайно обвенчалась с ним в Знаменской церкви подмосковного села Перово. Инициаторами были духовник царицы протоиерей Федор Дубянский и Бестужев [9, с. 317–319]. Он был глубоко верующим – но и себя не забывал, в лице Разумовского приобрел мощную опору.
А пока в Москве бурлили торжества, в Финляндии корпус Ласси лупил шведов. С моря его прикрывала и сопровождала эскадра адмирала Головина. Пустили в ход и козырную карту Бестужева, отплатив противнику его же монетой. Распространяли воззвание – если финны захотят создать отдельное королевство, мы поддержим. А королем будет Карл Петер Ульрих, общий потомок Карла XII и Петра I. Началось массовое дезертирство финнов из шведской армии.
Отступающих неприятелей оттеснили к Гельсингфорсу (Хельсинки), и они капитулировали. При этом 7 тыс. финских солдат принесли присягу служить Елизавете. Для Шетарди это стало крахом. Его обвинили, что он ввел в заблуждение собственное правительство, отозвали во Францию. Правда, Елизавета не забыла его услуг. На прощанье обласкала, завалила дорогими подарками. А русские уже заняли всю Финляндию. В Або (Турку) созвали ландтаг из делегатов местных сословий. Они постановили отделиться от Швеции, сделать финский язык государственным, пригласить к себе королем Карла Петера Ульриха.
Швеция была в полной панике. Спорили, что делать. Решили объявить Карла Петера Ульриха наследником своего престола, вот и останется Финляндия в составе Швеции. Да и для торга на переговорах можно было использовать родство своего наследника с императрицей. Но Елизавета опять опередила. В ноябре 1742 года организовала переход племянника в Православие. Карл Петер Ульрих превратился в Петра Федоровича, был официально провозглашен наследником российского престола и подписал отречение от прав на шведскую корону.
Вырабатывая условия мира, Бестужев настаивал – для нашей страны важно максимально ослабить Швецию. Забрать у нее если не всю Финляндию, то значительную ее часть. Но и враги России разобрались, кто же рушит их замыслы. Ближайшим наперсником царицы оставался Лесток. Вместо уехавшего Шетарди платить ему стал французский поверенный в делах д’Алион. Они привлекли в альянс и алчного Брюммера, гофмаршала наследника.
В это время умер старый и давно уже недееспособный канцлер Черкасский, на его место явно выдвигался Бестужев. Но группировка Лестока и Брюммера взялась усиленно под него копать, чтобы вообще сместить. А французское правительство поставило им задачу свести шведские потери в войне к минимуму, и они уговаривали государыню мириться на самых мягких условиях. Не злить соседей, не закладывать вражду на будущее. Вместо этого включить в требования, чтобы шведы избрали наследником Адольфа Фредерика – любекского князь-епископа, дядю Карла Петера Ульриха. В Стокгольме на троне сядет родственник нашего наследника, и Швеция повернет к дружбе.
Бестужев доказывал, что это бессмысленно – в Швеции была конституционная система. Вся власть принадлежала риксроду (совету аристократов) и риксдагу (парламенту), король не играл никакой роли. Но партия Лестока и Брюммера под дудку д’Алиона оттесняла вице-канцлера от трона, порочила в глазах императрицы. А недостатков у него хватало: пил сверх меры, крупно играл, ходил неопрятным. Да и денежки у иностранцев брал так же, как они (но только у тех, альянс с которыми считал выгодным для России, – у Англии, Австрии).
Нет, Елизавета все же оценила, сколько пользы ей уже принес Бестужев. Отдала ему международное ведомство, хотя и в канцлеры не произвела, оставила в ранге вице-канцлера. Но насчет условий мира поддалась уговорам наперсников. Идеей «королевства Финляндии» пожертвовала. Шведы избрали своим наследником Адольфа Фредерика. А Россия вернула им почти всю Финляндию, забрала лишь небольшую часть до реки Кюмень с крепостями Вильманстранд, Фридрихсгам и Нейшлот.
Глава 3
Европейские «смотрины»
Отец Фикхен на войну не попал. У него случился удар. В легкой форме, он только стал хромать. Но губернаторскую службу нес исправно, готовил пополнения, и Фридрих был им доволен, произвел в генералы от инфантерии. А когда пришли известия, что в России воцарилась Елизавета, возбудилась мать Фикхен. Это же была невеста покойного брата Иоганны! Да и сама дальняя родственница, тетя ее двоюродного племянника Карла Петера Ульриха! А родственники были «капиталом» Иоганны – к ним можно было ездить, гостить.
Губернаторская супруга поспешила напомнить о себе, что она не чужая Елизавете. Написала ей самые цветистые поздравления и пожеланиями. На всякий случай, на вдруг. А Елизавете после переворота любой позитивный отклик из-за границы был бальзамом на душу. Тем более, что не забыла умершего перед свадьбой жениха, в свое время успела полюбить его, хранила (наверное, и разукрашивала) в душе мелодраму юности.
Иоганна неожиданно быстро получила ответ с благодарностью, воспоминаниями о брате. Императрица даже откуда-то узнала, что у Иоганны имеется портрет ее покойной сестры, голштинской герцогини Анны Петровны. Елизавета попросила прислать его. Разумеется, мать Фикхен выполнила немедленно. Возможно, тут уж и Фридрих заинтересовался, помог. Для него-то было важно наладить лучшие отношения с новой русской государыней. Отблагодарила Елизавета по-царски, прислала собственный портрет в рамке с бриллиантами. А к этому времени и «родство» упрочилось! Карла Петера Ульриха увезли в Россию на роль наследника!
Между тем война в Европе разгоралась все жарче. Ставленника французов, курфюрста Баварии, провозгласили императором Карлом VII. На Австрию ее противники навалились со всех сторон. Но Мария-Терезия обратилась к Венгрии, даровала значительные льготы, и мадьярские бароны подняли общее ополчение. Явные претензии Франции на европейское лидерство встревожили Англию, она приняла сторону Марии Терезии. А прусский Фридрих вел собственные игры и сам определял их правила. Пользуясь трудностями Австрии, заключал с ней перемирия, за что ему «временно» оставляли часть Силезии. А потом без предупреждений перемирия нарушал – урвать что-нибудь еще.
Крутые дипломатические интриги завязались и в России. Бестужев видел, что интересы нашей страны требуют альянса с Англией и Австрией. Британцы – извечные соперники Франции. Австрийцы – естественные союзники против Османской империи, а ее тоже направляла Франция, тянула под свое влияние и Польшу. Но эту линию срывали Лесток, Брюммер и французский посланник Алион. К ним примкнул и прусский, Мардефельд. А настроить Елизавету против сближения с Австрией было очень просто. Муж Анны Леопольдовны Антон Ульрих был родственником Марии Терезии, при переговорах прямо или косвенно всплыла бы судьба свергнутого семейства.
Оно и в заключении оставалось угрозой для императрицы. Легкий переворот силами горстки солдат, их царские награды стали ох каким соблазном и для других желающих возвыситься. Раскрывали заговоры камер-лакея Турчанинова с несколькими гвардейцами, поручика Зимницкого с чиновником Седстремом. Обсуждали, как ночью прикончить Елизавету, вернуть на престол Ивана Антоновича с родителями. Заговорщиков после смертных приговоров царица миловала. Били кнутом, ссылали подальше. Но Елизавета боялась оставаться ночью одна. Выработала привычку затягивать балы и вечеринки за картами до утра. Никто не знал, в каком дворце и какой комнате она ляжет спать – определяла в последний момент.
Юная Екатерина. Художник Луи Каравак
Ну а Англия, готовясь вступить в войну, предложила союзный договор России. Бестужев активно поддержал его. Однако у британцев было уязвимое место на континенте – в Германии английскому королю принадлежало княжество Ганновер. Прямо под боком у Пруссии. В Лондоне прикинули, как бы обезопасить свои владения, нейтрализовать Фридриха. Предложили и ему оборонительный союз. За это британцы нажали на Австрию, чтобы мирилась с Пруссией, шла на уступки. Марии Терезии деваться было некуда. Фридриху уже не временно, а насовсем отдали Силезию, добавили графство Глац. Прусский король изображал, будто удовлетворился полученным жирным куском, вышел из войны. Но высматривал, отслеживал ситуацию, сулящую ему новые призы.
Союз с Англией он оценивал со своей точки зрения – обезопасил Пруссию с моря. А с севера-то над ней нависала Россия, способная сорвать любые его замыслы. Фридрих поручил своему послу в Петербурге Мардефельду заключить с ней такой же союз, как с британцами, считал его настолько важным, что предлагал даже скрепить браком российского наследника с собственной младшей сестрой Луизой Ульрикой. Король вообще не жалел усилий, чтобы расположить Елизавету к дружбе. Одним из первых признал ее законной императрицей, послал ей высшую награду Пруссии, орден Черного орла.
Бестужев решительно выступил против альянса. Он уже раскусил Фридриха как циничного хищника, который будет лишь использовать заключенные договоры для дальнейшей агрессии. Но Мардефельда поддержали Лесток, Брюммер – и французы присоединились, проплачивали. Хотя Фридрих и нарушил союз с Людовиком XV, однако французские министры, как и Бестужев, прогнозировали, что замирился он ненадолго. А кроме того, в Версале возник план за «прусскую ниточку» оторвать Россию от Австрии, перетянуть на свою сторону.
На Бестужева давили и с другой стороны – его британские партнеры. У них-то были собственные интересы, и они настаивали, чтобы наша страна присоединилась к англо-прусскому альянсу. Скрепя сердце, вице-канцлер все же подписал оборонительный союз с Фридрихом. Только российские обязательства всячески урезал. Брак наследника с королевской сестрой вообще из соглашений исключил. Оговорил, что этот вопрос надо решать отдельно. Тем не менее, австрийская Мария Терезия очень возмущалась, она тоже представляла: Фридрих связывает руки русским ради захватов ее владений. Своего посла Ботта, не сумевшего помешать заключению договора, она отозвала, перевела из Петербурга в Пруссию.