И в лавре великий князь зашел в выделенные ей с матерью покои, щебетали ни о чем. Внезапно появилась Елизавета, позвала Иоганну в другую комнату. Следом промчался бледный Лесток. Фикхен с Петром сели на подоконник, не зная, что случилось. Шутили, смеялись. Разговор за закрытыми дверями был долгим и жарким. Лесток вывалился взмыленный. Выпалил молодым людям: «Этому веселью сейчас конец». А девушке в панике объявил: «Вам остается только укладываться, вы тотчас отправитесь к себе домой».
Лесток исчез, а Петр, недоумевая, рассуждал – если мать в чем-то виновна, то дочь здесь ни при чем. Она растерянно бормотала, что ее долг следовать за матерью. Юноша воспринял это совершенно равнодушно, и Фикхен ясно поняла: он расстанется без всякого сожаления. Однако на первый раз обошлось. Иоганну с дочкой спасла принципиальность Гольдбаха, не расшифровавшего донесения Мардефельда – а там от лица матери передавались запредельно грязные сплетни про императрицу. В итоге Иоганна получила крутую выволочку только за то, что полезла в дела, ее не касающиеся. И Лесток получил.
Государыня этим удовлетворилась. Не стала рушить сюжет, который сама же строила, с уже понравившейся ей девочкой. По возвращении в Москву, 28 июня, состоялась церемония перехода Фикхен в православие. Она прочла Символ Веры твердо, выразительно – Елизавета залилась слезами умиления. Согласно практике, утвержденной Синодом в 1722 г., девушку присоединили к Русской Церкви через таинство Миропомазания. А государыня сама дала ей новое имя и даже отчество: Екатерина Алексеевна, в честь собственной матери.
А назавтра, 29 июня, был праздник святых Петра и Павла, именины наследника. К этому дню царица приурочила обручение. Молодые обменялись кольцами, были объявлены женихом и невестой с соответствующим утверждением «золушки» из Цербста в государственной иерархии. Но и подковерная схватка за влияние на Россию не прошла бесследно, и стало ясно, кто в ней победил. На праздничном обеде обер-церемониймейстер по привычке обратился к «всесильному» Лестоку, в каком порядке рассадить иностранных дипломатов. Тот столь же привычно распределил и доложил государыне. Но она отчитала приближенного по первое число: что будет, если дипломаты вздумают лечить людей? Так почему медик суется в международные дела? А Бестужев по случаю обручения наследника наконец-то был возведен в ранг канцлера, получил богатые имения. Вице-канцлером царица поставила помогавшего ему Михаила Воронцова.
Фикхен-Екатерине при переходе в новый для себя статус оставалось только схитрить перед отцом, смягчить удары для него. Об обращении в Православие написала ему постфактум, когда дело уже совершилось и что-либо предпринимать было поздно. Дескать, царица назначила день внезапно, и дочка не могла его раньше предупредить. И насчет переименования сгладила, будто императрица лишь благоволила добавить к существующим именам еще одно, своей матери, выходило – Екатерина София Августа Фредерика. Но уже в следующем письме наставники, видимо, поправили ее: «Вследствие данного мне Вами отеческого благословения я приняла восточную веру». Без всякой драматизации, конфликтов. Ну а как же, благословение отца на сватовство в Россию было? Было. Отсюда вытекало и остальное. И подписать дочка не удержалась: Екатерина, великая княгиня [14]. Да, она стала русской великой княгиней! Германское детство уходило в прошлое вместе с прежними именами. И отец тоже – как ни любила его дочка, но это была уже реальность.
Глава 5
Брак со шпионскими играми
После помолвки Елизавета снова засобиралась на богомолье. И на этот раз далеко – в Киев. Захотела увидеть родные края супруга, Алексея Разумовского. А его обхаживали казачьи начальники. В свое время Петр I из-за повальных злоупотреблений упразднил гетманское самоуправление, фактическую автономию Малороссии. Петр II восстановил ее. Анна Иоанновна снова ликвидировала. Теперь местные тузы жаждали через Разумовского вернуть бесконтрольное положение.
До Киева пешком было далековато. А у императрицы желание туда ехать возникло неожиданно. Правительство и администрация схватились за головы. В самые сжатые сроки собирали 23 тыс. лошадей, экипажи, припасы – сопровождал, как обычно, весь двор. По дороге лишь подкрасили и подремонтировали что успели. Места отдыха оборудовали только для самой Елизаветы. Для остальных путешествие стало совсем не приятным. Жара, мухи, слепни; кареты ломались на колдобинах. На ночлег в населенных пунктах набивались чуть ли не вповалку.
Вереница экипажей растянулась на много километров, и если государыню празднично одетые селяне встречали хлебом-солью, то Екатерина видела стекавшуюся поглазеть бедноту, босых ребятишек в латаных рубахах. Впрочем, почти всю поездку она была с женихом, и отношения между ними казались безоблачными. Хотя общаться с наследником было непросто. Комплексы в нем нагромоздились с детства. Пороть его перестали только в 13 лет в России: перед угрозой экзекуции он чуть не вызвал караул, схватился за шпагу и кричал Брюммеру, что убьет, если тот еще раз тонет его [3].
Бал у императрицы Елизаветы
Такое воспитание сделало его трусливым, неуравновешенным – а трусость он маскировал грубостью, заносчивостью. Позже выяснилось, что с имиджем «военного» он с младых лет пристрастился выпивать, но спиртное сразу сносило ему голову. Добавилось и резкое изменение его статуса. Почет, дорогие вещи, избавление от наказаний. Он ошалел от вседозволенности, хулиганил. Завис в детстве, был без ума от игрушек, которых раньше не имел.
Екатерина вспоминала, что стала для него «поверенной в ребячествах», «он говорил со мною об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера». Но она помнила науку «нравиться». Ради сближения с женихом шалила и дурачилась с ним – это не требовало усилий, ведь и ей было всего 15. Но рядом была и Иоганна. От взбучки она быстро отошла. С новым положением дочери не считалась. Командовала ею, назойливо лезла на первый план, и ее насмешливо прозвали «королева-мать». Сама вела образ жизни отнюдь не примерный, транжирила, в донесениях дипломатов мелькнуло известие о ее связи с придворным Иваном Бецким, даже о ее беременности.
А уж в поездке мать изнывала, злилась, со всеми ругалась по малейшему поводу. Однажды чуть не ударила выведшего ее из себя наследника. Екатерина, имея теперь деньги, научилась задабривать мать подарками, это действовало. И расположение жениха она старалась обеспечить подарками. Ей сказали, что русские вообще любят подарки, и она щедро задаривала горничных, приставленных к ней дам (совершенно напрасно). За это заслужила первый выговор императрицы – превысила свое содержание.
Ну а государыню в Малороссии встречали великолепные казачьи полки (хорошо экипированных было мало, и показывали одни и те же). Казачье начальство всюду организовало для нее песни, пляски. Две недели она гостила у матери Разумовского в местечке Козелец. В Киеве ее ждали пышная встреча, балы, театральные постановки. Между богомольями и увеселениями ей подали и челобитную якобы от всей Малороссии, о восстановлении гетманства. Она приняла благосклонно.
Однако ее путешествие оказалось на руку и прусскому Фридриху. В августе 1744 г. он без объявления войны отбросил договор с Австрией. Напал, когда ее силы били французов с сателлитами, легко захватил Чехию. Теперь-то и Мария Терезия опомнилась. Срочно направила Елизавете запоздалые извинения за выходку Ботта, арестовала его. А русских возмутили сюрпризы Фридриха, его называли «скоропостижным и мироломным» королем.
Бестужев начал переговоры с Австрией, Англией, Саксонией о вступлении в войну. Даже указал им, что хотела бы получить за это Россия – Восточную Пруссию. Не для себя, а обменяться с Польшей на равнозначную область в Белоруссии или на Украине. Партнеры не возражали. Хотя для решения нужно было дождаться возвращения Елизаветы. Через посланцев она предварительно соглашалась. Извинение Марии Терезии ее вполне удовлетворило – она в общем-то и хотела, чтобы гордая австриячка перестала задирать нос, даже разрешила через год освободить Ботта. А беззастенчивое хищничество Фридриха государыню шокировало, король стал для нее «Иродом».
Но возвращение Елизаветы в столицу затянулось. Когда добрались до Москвы, наследник заболел то ли корью, то ли ветрянкой. А царица пылала к нему нерастраченной материнской любовью, тоже осталась с ним. Великого князя постоянно навещала и Екатерина, ухаживала. Хотя когда Петр пошел на поправку, вынужденный не покидать помещения, то замучил ее играми в разводы караулов: «солдатами» становились лакеи, камердинеры, жених присвоил какой-то чин и невесте.
Наконец, выехали в Петербург. Но на станции Хотилово Петру снова стало худо, он свалился в беспамятстве. Лейб-медик осмотрел и велел Екатерине не подходить к нему, немедленно уезжать. По тем временам диагноз был страшный – оспа. Двинувшись дальше, девушка с матерью встретили другие сани. Императрица, уже доехавшая было до столицы, мчалась назад. Спросила у Иоганны, в каком состоянии Петр, и кучер по ее знаку рванул во весь дух.
В Петербурге Екатерина переживала, рыдала. Корила себя, что не осталась ухаживать за женихом. Ведь и ее судьба зависла на волоске. Умрет Петр – и она останется никем. А императрица полтора месяца в жалком Хотилове, в простой избе дневала и ночевала у постели племянника, лично следила за лечением. Оспой она переболела в детстве, зараза ей не грозила. Но забросить все развлечения, удовольствия, дворцовую обстановку вместе с делами – это была для Елизаветы высшая самоотверженность. Екатерина каждый день поручала Ададурову сочинять самые трогательные письма ей, справляясь о здоровье жениха, – потом переписывала собственноручно.
Императрица не отвечала. Она тоже понимала: без Петра девочка ей не нужна. Лишь когда обозначилось улучшение, написала уже как родственнице: «Дорогая моя племянница! Я бесконечно признательна вашему высочеству за такие приятные послания. Я долго на них не отвечала, так как не была уверена в состоянии здоровья его высочества… Но сегодня могу заверить вас, что он, слава Богу, к великой нашей радости, с нами» [15]. То есть, будет жить.
Хотя при встрече Екатерина с трудом узнала его. Волосы были острижены, лицо огрубело, опухло, покрылось рубцами. Девушка с трудом сдержала в себе страх и отторжение, выдавила поздравления по случаю выздоровления. Впрочем, отчасти последствия должны были сгладиться, а Екатерину переполняла радость, что ее жизненные планы не рухнули. В Петербурге с исцелением наследника снова забурлили балы, маскарады. Сам он пока не участвовал, долечивал лицо. А Екатерина примерно так же, как он, окунулась в удовольствия, которых была лишена в детстве. Наряды, танцы, завихрилась на всех праздниках.
На одном из них встретился вдруг старый знакомый, граф Гюлленборг. Он прибыл из Стокгольма, известить о браке своего наследника с сестрой прусского короля. Девочку, у которой четыре года назад он нашел «философский склад ума», граф узнал, но был разочарован ее нынешним образом жизни. Говорил, что она губит свои задатки, «ваш гений рожден для великих подвигов, а вы пускаетесь во все эти ребячества». Сокрушался, что со времени приезда в Россию она вряд ли держала в руках книгу. На вопрос, что он посоветует прочесть, назвал труды Плутарха, Тацита, Монтескье. Екатерина спорила, что граф не видит ее настоящего характера. Сама вызвалась написать ему сочинение, «Автопортрет философа в пятнадцать лет». Он ответил разбором на 12 страницах. Книги, названные им, великая княгиня заказала. Но… полистала и отложила. Они были еще совершенно не по возрасту.
Ну а пока российская верхушка жила известиями о состоянии наследника, обстановка в Европе снова переменилась. Фридриха все же заставили отступить из Чехии. А в январе 1745 г. умер баварский курфюрст и император Карл VII. Его наследник Максимилиан рассудил, что роль французской марионетки обходится слишком дорого – по Баварии фронт катался туда-сюда, она была совершенно опустошена. Отрекся от прав на императорскую корону, заключил с Австрией мир, ему взамен возвратили захваченные земли. У Франции исчез предлог поддерживать «своего» императора. Озадачился и Фридрих – без «своего» императора застолбить завоевания стало проблематично. А теперь ему еще и грозило вмешательство России.
Но когда в царском правительстве хватились, армия к войне оказалась совершенно не готовой, в казне катастрофически не хватало денег на ее снаряжение. Бестужев повел переговоры с Англией, Австрией, Голландией о выделении субсидий. И тут же включилось противодействие ему. Позиции Лестока и Иоганны теперь ослабели, но Франция и Пруссия перекупили вице-канцлера, Воронцова, чванливого и неумного, Мардефельд заплатил ему 50 тыс. талеров. А Фридрих через Воронцова напомнил Елизавете об оборонительном союзе, забросил идею выступить посредницей в заключении мира.
Царице понравилось, миротворчество выглядело богоугодным делом. Хотя прусский король, кроме прошлых приобретений, требовал «компенсации убытков» от Австрии, еще ряда областей и городов. Для этого пробовали подкупить Бестужева, сулили аж 200 тыс. талеров. Личное обращение о посредничестве прислал императрице и Людовик XV. Чтобы оно выглядело литературным шедевром, написать его поручили Вольтеру (приложившему собственные сочинения с посвящением царице). Но прусскую взятку канцлер отверг – он был своеобразным патриотом. Брал, а то и вымогал деньги лишь от тех государств, чьи интересы совпадали с российскими. А козни Людовика разоблачил. Доложил императрице, что такое же предложение о посредничестве тот сделал турецкому султану. Втягивал его в европейские разборки и… стравливал с русскими. Пускай два претендента на посредничество поспорят, поссорятся! Красноречие Вольтера пропало даром.
А для перлюстрации корреспонденции канцлер нашел других специалистов – в отличие от Гольдбаха, они дешифровали депеши Мардефельда. В них фигурировали Воронцов, Лесток, Иоганна. Правда, под псевдонимами, но мать Екатерины угадывалась однозначно: речь шла о влиянии на дочь, на наследника. У царицы к этой гостье и без того накопились претензии, да и Кристиан Август слал жене письмо за письмом, обратился и к государыне, когда же его супругу отпустят домой. Только выслать Иоганну до свадьбы Елизавета сочла все же некрасивым.
Между тем врачи из-за инфантилизма наследника, его хилого здоровья в один голос советовали отложить брак – хотя бы на год, а то и больше. Однако императрица как раз в период его болезни пережила панику. Что делать, если он умрет, не произведя потомства? А тут еще добавились проблемы с родственницей-шпионкой. Отодвигать венчание не стала. Из-за последствий оспы с большим запозданием после дня рождения устроили торжества, объявили Петра совершеннолетним.
Он чрезвычайно возгордился. Но только тем, что стал уже не номинальным, а владетельным герцогом Голштинии. Маленькая родина осталась его идеалом. В отличие от Екатерины, он так и не принял Россию, подарившую ему сказочные блага и перспективы. Прирастать к ней не считал нужным. А держать язык за зубами, оставляя мнение при себе, он попросту не умел. Откровенно насмехался над обрядами Православной Церкви, называл их «языческими». В баню отказывался ходить – говорил, что лучше умрет. По любому поводу сопоставлял русских с голштинцами, и понятно, в чью пользу [16].
Свадьбу Елизавета назначила на 21 августа. В поте лица трудились портные. Царица авансом велела выдать годичное жалованье высшим военным и гражданским чинам – чтобы смогли пошить женам и себе новые богатые наряды к грандиозным торжествам. В пекарни завозились обозы с мукой, в город гнали гурты скота – для угощения простонародья. Хотя при этом… подготовить к супружеской жизни самих молодых не удосужился никто. Екатерина, воспитанная в строгой лютеранской морали, по собственному признанию в 16 лет толком не знала, чем отличаются мужчины и женщины. Наставить ее должна была мать, но на вопросы дочери только отругала ее, сочла интерес неприличным. Лишь накануне венчания поговорила о ее «будущих обязанностях».
Петр лез пополнять знания к лакеям и слугам, ему наговорили массу скабрезностей и гадостей. Главный из «учителей», отставной драгун Румберг, внушал, что жена не должна иметь своего мнения и даже права пикнуть при муже, ее надо держать в ежовых рукавицах. Великий князь, не умевший молчать, все это вываливал Екатерине – и ему нравилось, что он вгоняет невесту в шок. Девушка уже осознала, что в браке ей счастья ждать нечего. Но… только через брак она соединялась с миром России, с мечтами о короне.
Эту корону невесте надела сама Елизавета. Вместе с ней ехала до Казанского собора под колокольный звон и гром салютов. После венчания были торжественный обед и бал в Зимнем дворце. А на площадях ломились накрытые столы для всех желающих, из фонтанов черпали вино. Петербург расцвел огнями иллюминации, небо – фейерверками. Празднества и карнавалы закрутились на 10 дней.
Кто из веселящихся людей мог знать, что 16-летней Екатерине свадьба принесла катастрофическое разочарование! Она долго ждала в постели 17-летнего супруга. А Петр робел, оттягивал, заказал себе ужин. Улегшись в кровать, принялся глупо болтать и хихикать, как бы сейчас хотелось камердинерам подсматривать за ними. Потом… повернулся на бок и спокойно заснул. Ошарашенная Екатерина так и пролежала до утра с открытыми глазами. Но и в следующие ночи повторилось то же самое! Хотя через две недели Петр принялся расписывать жене, что влюблен в фрейлину Карр. Еще и наорал на камергера, деликатно возразившего, что его супруга красивее.
Делиться с кем-либо «семейной тайной» девушка считала стыдным. Могла открыться разве что матери, но… той стало не до Екатерины. Сразу после свадьбы императрица открытым текстом объявила ей, что почтовые лошади для нее на всех станциях готовы. Иоганна упала на колени, просила прощения. Елизавета резюмировала – поздно. Лучше бы она всегда была такой смиренной. Впрочем, дала несколько сундуков дорогих подарков, 60 тыс. руб. на погашение долгов. Она ошиблась. Долги Иоганны были на 70 тыс. больше и перешли на дочь.
Какими бы ни были отношения Екатерины с матерью, ее отъезд стал для девушки ударом – она оставалась в России совсем одна. И это чувство тотчас усугубилось. Едва распрощалась с Иоганной, как у нее устроили крутую чистку горничных и камер-фрау. Ну а как же, ведь и она попала под подозрения в шпионаже. Мать должна была оставить ее вместо себя. «Молодой двор» перешел под личный контроль Бестужева, не питавшего теплых чувств к гостьям из Пруссии, и от Екатерины удаляли как раз любимиц, которых она осыпала подарками. Разве это не походило на вербовку подручных? Сами же подарки становились поводом обвинить их в вымогательстве. Старшей камер-фрау к великой княгине приставили некую Крузе с задачей следить за госпожой. Причем основания-то были. Мать действительно пыталась из Пруссии руководить дочкой, в письмах пересылать инструкции.
А Фридрих в это время совсем разошелся. Громил всех подряд, запугивал саксонского Августа III, имевшего права на корону императора, – чтобы снова перекинулся к противникам Марии Терезии, стал очередным «альтернативным». Однако курфюрст Саксонии и король Польши в авантюру не полез. Выставлять свою кандидатуру не стал. На сейме во Франкфурте императором был избран муж Марии Терезии, Франц I Лотарингский. Но тогда Фридрих ринулся на Саксонию. Раскидал ее войска, занял всю страну. Август сбежал в Польшу, взывал к России.
Елизавета колебалась, и Воронцов отстаивал «миротворчество». Но Бестужев доказывал: Фридрих день ото дня наглеет. Если горит дом соседа, надо выручать его хотя бы для собственной безопасности. Если же не выполнять свои обязательства, то «дружбу и почтение всех держав и союзников потерять можно» [17, с. 71–72, 81–82]. Царица сделала выбор – спасать Саксонию. Воронцова она вдруг принудительно отправила в отпуск за границу. Старый фельдмаршал Ласси поддержал Елизавету – прусского короля давно пора обуздать. Осенью выступать было уже поздно, и Ласси получил приказ собирать в Прибалтике 60-тысячную армию, по весне ударить на Восточную Пруссию – она лежала под боком, а Фридрих все свои силы увел в Саксонию.
Но к нему посыпались донесения о передвижении русских полков. Король поспешил выкручиваться, пока эта армия не вступила в дело. На договор с Францией запросто плюнул. Обратился к Англии, Австрии, Саксонии, предлагая мир. Британцам было выгодно погасить войну в Германии, чтобы не пострадал их Ганновер. А все силы коалиции перенацелить против Франции. Лондон поддержал Фридриха.
Для Августа его собственная страна оказалась залогом – целой она останется, или пруссаки ее выжгут. А мечтой Марии Терезии было вместе с русскими отбить Силезию. Но… Австрия воевала на деньги британцев. Пришлось их послушаться. 25 декабря 1745 г. был заключен Дрезденский мир. Пруссия удержала Силезию и графство Глац, но уже без всяких прибавок. Вывела войска из Саксонии, признала императором Франца I. А Елизавета все-таки стала миротворицей. Одного лишь выдвижения ее армии к границе хватило, чтобы Пруссия вышла из войны.
Бестужев предложил государыне доктрину сдерживания «мироломного короля». Указал, что при дальнейшем усилении Пруссии ее агрессивность будет нарастать – а значит, и опасность для России, для наших сфер влияния в Польше [17, с. 19–21]. Следовало постоянно держать в Прибалтике сильный корпус, способный остеречь соседа. Но и Фридрих отныне стал смотреть на Россию как на враждебную державу, препятствие для его замыслов.
Бестужев вознесся на вершину могущества. Женил сына на племяннице Разумовского, стал «роднёй» государыни по морганатическому мужу. Взяв под надзор «молодой двор», он обратил внимание и на неадекватное поведение наследника. Доложил императрице и поручил послу в Дании Корфу разузнать о детских годах Петра. Всплыли свирепые экзекуции Брюммера. А при проверке нашли, что он в должности гофмаршала растратил невесть куда 300 тыс. рублей, подаренных Елизаветой племяннику. Это дало возможность избавиться еще от двоих агентов прусского и французского влияния. В 1746 г. Брюммера и его подручного Бергхольца выслали из России.
А соперник Бестужева Воронцов сам подставился. В зарубежном путешествии вместо частного лица, выехавшего на отдых и лечение, всюду вставлял себя именно вице-канцлером, вторым лицом русской политики. В Париже повел себя так, что его визит сочли официальным, сменой курса России. Воронцова принимали король, министры, и он давал понять, что по возвращении займет место Бестужева, обеспечит поворот к союзу с Францией. Но в эти же дни, когда его чествовали французы, Елизавета и Бестужев заключили союз с Австрией – разразился международный скандал.
Воронцов завернул и в Берлин. Фридриха тоже заверял в дружбе и в том, как любит его императрица. Король обласкал его, разрешил бесплатный проезд и проживание в своей стране, подарил шпагу, усыпанную бриллиантами. Вице-канцлеру не терпелось похвастаться, и он написал о подарке в Петербург послу Мардефельду. Ему написал и Фридрих, поручил проследить, как Воронцов «возьмется за дело и сможет опрокинуть», Бестужева [18, с. 24].
А самый грубый прокол допустил Воронцов с Иоганной. Она попросила передать письмо дочери в собственные руки. Вице-канцлер согласился, но легкомысленно отдал слуге. Тот, не особо задумываясь, отправил обычной почтой. Без всяких шифров! Из текста Бестужев узнал, что письмо не единственное, мать уже общалась с Екатериной по каким-то тайным каналам. Теперь же излагала инструкции, как вести себя при дворе. Воронцова Иоганна характеризовала как «человека испытанной преданности, исполненного ревности к общему делу… Соединитесь с ним… Усердно прошу, сожгите все мои письма, особенно это».
На стол канцлера легли и оба послания из Берлина к Мардефельду – от Воронцова и короля. Бестужев доложил всю подборку императрице, и Екатерине крепко нагорело. Но она со своей наблюдательностью и умом уже выработала самозащиту от подобных бурь. Заметила: когда Елизавета в гневе, спорить и оправдываться нельзя, будет только хуже. Лучшее средство – смиренно склониться и каяться: «Виновата, матушка!» Государыня при этом смягчалась, прощала. Однако писать матери Екатерине настрого запретили. Отныне ее весточки родным стала составлять коллегия иностранных дел, великой княгине их только приносили на подпись.
И Воронцов получил предписание государыни о запрете на общение с Иоганной. Кроме того, Елизавета велела ему от своего имени потребовать у Фридриха отозвать Мардефельда как «интригана и беспокойного человека». В хорошенькое положение поставили вице-канцлера после шпаги с бриллиантами! По возвращении в Россию императрица фактически отстранила его от дел. Но в отставку, на что надеялся Бестужев, все-таки не отправила. Учла прежнюю верность, да и его жену, собственную двоюродную сестру.
У Фридриха «козлом отпущения» стала Иоганна, провалившая важнейшую операцию, неосмотрительно загубившая даже связь с дочерью. Король знал, что и в России дама вела себя недостойно, отстранил ее от своего двора и тайных поручений. Но в марте 1747 г. умер Кристиан Август. Екатерина, конечно же, безутешно рыдала, вспоминая отца. Его бездетный старший брат скончался годом раньше, и Ангальт-Цербстским князем стал младший брат великой княгини, 13-летний Фридрих Август. Мать пристроилась регентшей, управлять от его имени микро-княжеством.
Глава 6
Под надзором с куклами и ружьями
В марте 1746 г. в Холмогорах умерла Анна Леопольдовна. Заключение сблизило ее с Антоном Ульрихом, у них рождались новые дети, и скончалась бывшая регентша от горячки после пятых родов. Ее тело Елизавета велела в спирту доставить в Петербург. Хоронили в Александро-Невской лавре рядом с матерью и бабушкой покойницы. Но обозначили не правительницей, не великой княгиней, а «принцессой Брауншвейг-Люнебургской». Тем не менее, императрица приехала на похороны и взяла с собой Екатерину.
Государыня заливалась слезами, и вполне искренними – она от Анны Леопольдовны видела и немало хорошего. Да и совесть была совсем не спокойна. Племянница не арестовала ее, имея на руках все доказательства. Поверила. А в итоге потеряла все… Для Екатерины это тоже стало уроком. Родственные и человеческие чувства – одно. Но державные и династические интересы могут их перечеркивать. Невзирая на рыдания, Антона Ульриха и пятерых детей, ни в чем не повинных, императрица так и не освободила. Впрочем, и основания для этого были. Закулисные игры вокруг «императора Ивана Антоновича» не прекращались – и теперь с ними так или иначе оказывалась связана Пруссия.
Ораниенбаум, резиденция «молодого двора»
Арестовали барона Штакельберга, подданного России, но служившего Швеции, – он в Кенигсберге вел тайные переговоры об освобождении узников в Холмогорах, свержении и убийстве Елизаветы. Барона упекли в Сибирь, но он и там стал плести заговор с князем Путятиным, сосланным по делу Лопухиных, замышляли мятеж – донесли другие ссыльные, которых пытались вовлечь. А заграничные информаторы известили, что кондитер наследника Алипранди, закупая в Пруссии и Брауншвейге компоненты для своих изделий, получил задание «ядом окормить императрицу всероссийскую» с целью «привести на престол Иоанна». Доказательств не нашли, но Алипранди на всякий случай сослали в Казань.
Но у Елизаветы нарастало и беспокойство, что в Холмогорах сидят аж пятеро претендентов на престол, а у нее продолжения династии так и не было. Оставшись наедине с женой, наследник продолжал «ребячества» – играл с ней в куклы, в солдатики. Екатерина, силясь заслужить его расположение, подстраивалась. Позже вспоминала: «Если бы он захотел, чтобы я его полюбила, то это бы ему без труда удалось». Но какое там! Впоследствии открылось, что Петр был физически не способен на соитие. Однако стыдился этого и скрывал, считая недуг неизлечимым.
А его комплексы и крайний эгоцентризм делали его не способным и на нежность, обычное взаимопонимание. Он выпячивал «мужественность» военными играми со слугами, вовлекал в них и жену (но панически боялся выстрелов). Утверждая свое «я», тайком выпивал, а хулиганил открыто. О безобразиях сыпались доносы от камер-фрау Крузе и других соглядатаев. Императрица обсуждала положение с Бестужевым, а тот по очевидным фактам сделал ошибочные выводы. Петр из-за неадекватного поведения противен Екатерине (да и кому бы он не был противен!) Вот и разгадка, почему с зачатием не ладится.
В мае 1746 г. канцлер посоветовал царице приставить к Петру и его жене достойных людей, поправляя их в нужное русло. Составил две инструкции. Одна предназначалась «для благородной дамы» возле Екатерины. Ей требовалось наблюдать за отношениями супругов, внушать великой княгине – что та удостоилась подобного ранга только для рождения продолжателя династии, это ее главный долг. Предписывалось «следить за каждым шагом», «повсюду ее сопровождать, чтобы предупредить всякие фамильярные отношения с кавалерами, пажами и слугами». Не давать отвлекаться на более привлекательных, замкнуть только на мужа.
Вторая инструкция, для наставника Петра, требовала удерживать его «от недостойных наклонностей». Перечень их был длинный. Игры с лакеями и слугами, непристойное поведение в церкви, «шалости» за столом – выплескивал на лакеев суп, заливал им лица и одежду вином, прочие «неистовые издевания». Грубые шутки в адрес беседующих с ним особ, в том числе иностранцев. Гримасы, дергания и др. [17, с. 104–111]. Как видим, наследник (уже 18-летний!) и впрямь был не подарочек.
На должность обер-гофмейстерины «молодого двора» Елизавета выбрала собственную двоюродную сестру Марию Чоглокову. Она была известна образцовой семейной жизнью, каждый год рожала детей, – а гофмаршалом при Петре стал ее муж Михаил Чоглоков. Увы, назначение стало совершенно неудачным. Чоглокова была женщиной не умной, не имела ни такта, ни чуткости. Вместо доверительных отношений и теплоты, в которых так нуждалась одинокая Екатерина, Чоглокова поставила себя в положение строгой надзирательницы. Слежка, запреты, команды, доносы – с выговорами от государыни, удалением неугодных придворных.
А безвольный Чоглоков шел на поводу у жены, оспаривать ее действия не пытался. Но и с великим князем трений избегал. И… все осталось по-прежнему. Камер-фрау Крузе, прежде следившая за Екатериной, была из Голштинии, а новую начальницу Чоглокову восприняла в штыки, была рада подгадить ей назло. Тайком таскала в спальню великой княгини кукол для мужа, прятала их в постели, под кроватью. Едва по вечерам надзирательница удалялась, как Крузе запирала двери, и до часу-двух ночи Петр продолжал опостылевшие Екатерине игрушки. Чоглокову ненавидели и слуги. Исподтишка доставляли наследнику спиртное, подыгрывали ему в «военных» упражнениях. Д’Алион через полтора года после свадьбы докладывал во Францию: «Великий князь все еще не доказал супруге, что он мужчина».
Но продолжалась и война, а Россия снова была союзницей Австрии, сохраняла альянс и с Англией, Саксонией. Британцам русская помощь требовалась против Франции, а России с ее разваленными финансами – субсидии на содержание войск. Лондон согласился выделить 100 тыс. фунтов в год (и в свой карман канцлер сумел выжать 10 тыс.). Наша страна обещала послать на запад 40-тысячную армию Репнина. В случае, если Фридрих снова возьмется за оружие на стороне французов, императрица обязалась выставить дополнительные силы, ударить по прусским берегам флотом.
А прусский король и в самом деле не превратился в мирного зрителя. Он взялся разыгрывать шведскую карту. Его сестра целиком прибрала под влияние наследника престола, рохлю и обжору Адольфа Фредрика. Переехав с супругом в Стокгольм, она сразу нашла общий язык с воинственным крылом правительства и риксдага. Зазвучали русофобские призывы, и в 1747 г. Швеция заключила с Пруссией оборонительный союз против нашей страны. Долго ли было превратить его в наступательный?
В Петербург вместо Мардефельда Фридрих прислал личного друга и доверенного Финкенштейна. Цель ставилась прежняя: развернуть русскую политику в нужное Пруссии русло. Новый посол привлек Лестока и Воронцова, они в донесениях фигурировали под псевдонимами «смелый друг» и «важный друг». Правда, Воронцов предупредил Финкенштейна об осторожности в переписке. Тот не поверил. Счел, что «важный друг» просто трусит. Но «смелый друг» Лесток за деньги был готов на все. Передавал политические и военные секреты, закрутил новые интриги против канцлера.
Когда стало ясно, что Россия вступает в войну, Франция разорвала отношения. А в апреле 1748 г. армия Репнина через Польшу двинулась в Европу. Но французы с их союзниками едва лишь услышали об этом, сразу согласились на переговоры. Наши войска были еще на полпути к Рейну, как бои прекратились, в Аахене открылся мирный конгресс. Елизавета без единого выстрела, одной лишь демонстрацией силы подарила в Европе мир.
Но заключали этот мир без нее. Невзирая на дипломатические протесты, обе стороны сошлись Россию к переговорам не допускать. Французы боялись ее, заявляли – пока армия царицы находится в Германии, они не выведут войска из Нидерландов. Англичане не возражали. За свои деньги они получили желаемый результат, а учитывать русские интересы им было незачем. По совместным требованиям противников и союзников армия получила приказ возвращаться.
А вот за что 8 лет кипели сражения, лились потоки крови и золота, получилось проблематичным. Инициатор войны, Франция, не приобрела ничегошеньки. Голландия, Бавария, Чехия, Саксония оказались разорены. Кое-что для себя урвали Испания и Сардинское королевство. Самый же весомый выигрыш остался у Фридриха. Развитая промышленная Силезия с богатыми рудниками, 3 млн населения. Пруссия увеличилась вдвое, вышла в ряд ведущих европейских держав.
Ну а в Петербурге на стол императрицы Бестужев услужливо клал расшифровки донесений Финкенштейна – об оплате Лестоку, поступающей от него информации. К иностранным деньгам для своих вельмож императрица относилась терпимо. О взятках Бестужеву она тоже знала: их деньги, ну и пусть платят, не обеднеют. Но ведь Лесток следил за ее здоровьем. Императрица отстранила его от своего лечения. Даже передача конфиденциальной информации, это было еще полбеды, – могло обойтись [18, с. 87–89]. Лесток же сообщал пруссакам не доверенные ему секреты, а выболтанные.
Но он вдруг переместился в окружение «молодого двора», подружился с Екатериной и ее мужем. А в донесениях Финкенштейна зазвучала возможность «перемены» во власти, и способом для этого назвалась ссора между императрицей и наследником. В это же время инфантильный Петр с какой-то стати проникся горячими симпатиями к Фридриху, стал считать его кумиром. Императрица и сейчас не приняла поспешных решений, приказала начальнику Тайной канцелярии Александру Шувалову установить слежку за Лестоком.
Она продолжалась полгода, добавлялись новые расшифровки. Подставился Лесток, когда тайно, в доме немецкого купца, встретился с прусским и шведским послами. Это слишком напоминало собственный заговор Елизаветы. Взяли секретаря и слуг лейб-медика, они дали показания – Лесток предал государыню, работает на Пруссию. И заговор на самом деле готовился. Подтверждением стало поведение Финкельштейна. Как только началось расследование, он спешно затребовал у Фридриха отзывную грамоту и покинул Петербург. Бестужев не без издевки выразил ему сожаление по поводу столь внезапного отъезда «давнего друга России». Но внезапность была и свидетельством – просто так послы с места не срываются.
Лестока пытали, приговорили к смерти. Елизавета помиловала. Сослала с конфискацией имений и богатств. Впрочем, и прежние заслуги не забыла, место назначила не глухое и не далекое, Углич. Позже перевела в Устюг. Заговор еще не реализовался, только замышлялся. Но Екатерина в своей изоляции поддалась на «дружбу» с Лестоком и опять вляпалась. Случившееся совсем не улучшило отношения к ней императрицы и Бестужева.
А ей и без того приходилось тошно. Ее муж не был дурачком, «застрявшим» в детстве. Однако его развитие искажалось собственным эгоизмом и комплексами. И сексуальные чувства были ему не чужды. Но они, нереализованные из-за патологии, прорывались извращенными наклонностями. Из-за этого разыгралось «дело Чернышевых». Кстати, в литературу внедрилась грубая ошибка о «братьях» Чернышевых. При «малом дворе» служило три человека с такой фамилией, но родственниками они не являлись.
Андрей Чернышев был из рядовых гвардейцев, выдвинувшихся при перевороте Елизаветы. Из-за видной наружности его назначили камер-лакеем к наследнику, он стал любимцем Петра, выполнял тайные поручения. Но великий князь начал подталкивать его к близости со своей женой. То и дело заводил с ней разговоры про Андрея, расхваливая его красоту. А его посылал к Екатерине по разным поводам, подгадывая моменты, когда она не одета. Дошло до того, что сам камер-лакей воспротивился, напомнил, что «великая княгиня ведь не госпожа Чернышева».
Но у Екатерины и в самом деле играла молодая кровь. Лишенная ласки мужа, даже обычного теплого общения, она положила глаз на однофамильца Андрея, графа Захара Чернышева – он был у Петра камер-юнкером. Завязался роман, чисто эпистолярный, с обменом записками, признаниями в любви (а в те времена «настоящая» любовь предполагалась галантная, куртуазная, кружащая головы изысканным языком). Дальше записок дело не пошло, поползли слухи, и камердинер Тимофей Евреинов предупредил Екатерину о нешуточной опасности.
А перед балом во дворце великой княгине понадобилось что-то передать мужу. Она окликнула Андрея, проходившего мимо ее спальни, объяснила, что ей нужно, через приоткрытую дверь. Их застал граф Девьер и донес: общались наедине возле спальни. Разгневанная императрица арестовала всех троих Чернышевых. Началось следствие. Допрашивали и Екатерину с мужем, даже велели о. Симону (Тодорскому), уже ставшему архиепископом Псковским, вызнать на исповедях, что же было у великокняжеской четы и Чернышевых. А ничего и не было. Но Захар, объект платонической любви Екатерины, отделался переводом в армию (записки он в шкатулке замуровал в стену колокольни в своем поместье, где их и нашли через сотню лет). Андрея мурыжили под арестом два года и услали служить в пограничную глухомань, в Оренбург.
А сексуальность мужа прорывалась и вуайеризмом, садистскими наклонностями. Его спальня во дворце примыкала к личным покоям государыни, и Петр однажды прокрутил дырки в дверце, соединяющей комнаты. Увидев там Елизавету с Разумовским, потихоньку созвал всех приближенных, велел поставить стулья – любоваться пикантным зрелищем. Одним из любимых занятий великого князя стала дрессировка своих собак. Безжалостно хлестал их арапником, заставляя носиться туда-сюда через комнаты. «Провинившегося» пса Шарло он при жене поднял за ошейник и остервенело бил рукояткой кнута.
«Военные» увлечения Петра разрешались и поощрялись – вроде бы полезные для будущего государя. У него на столах росли армии солдатиков: оловянных, деревянных, глиняных, макеты пушек, картонные крепости. Привлекал он и жену, рисовать планы придуманных им крепостей, дворцов. Хотя в его сражениях солдатики в синих мундирах (шведских или прусских) всегда побеждали зеленых, русских. Однажды крыса изгрызла крепости и нескольких солдат. Петр велел изловить ее, и вошедшая Екатерина застала, как он собственноручно вешает «осужденную». Еще одним увлечением наследника была игра на скрипке – и ее звуки вперемежку с визгом избиваемых собак изводили супругу.
Дополняли кошмар духовное одиночество, слежка, недоброжелательство императрицы, ее нагоняи. Застав как-то Екатерину в слезах, она обрушилась – женщины, не любящие мужей, всегда плачут. Дескать, ее никто не заставлял идти под венец с великим князем, сама согласилась, и теперь поздно плакать. Елизавета в сердцах могла и заявить: «Я отлично знаю, что вы одна только виноваты, что у вас нет детей». А великой княгине, смягчая ее гнев, оставалось лишь унижаться: «Виновата, матушка».
Екатерина стала болеть, чахнуть, ей ставили диагноз «ипохондрии», «слабой груди», назначали обычные кровопускания, прописывали микстуры. Но победили хворобы не лейб-медики, а она сама. Сильной волей. Недюжинным аналитическим умом. Нет, у нее никогда не возникло желания бежать, вернуться в родную Германию. Там она тоже не видела ничего хорошего. А здесь брало верх честолюбие, мечты о «русской сказке», где она рано или поздно должна занять достойное ее место. Оказавшись в фактическом заключении, Екатерина стала искать доступные ей радости. Те же балы, танцы. Маскарады, где императрица по своей прихоти приказывала дамам надеть мужские наряды, а кавалерам женские. И великая княгиня от души веселилась, когда в танцах мужчины падали, запутавшись в юбках, сбивали других в «кучу малу».
Для укрепления здоровья Екатерина стала хорошо и обильно есть. Увлеклась верховой ездой. Елизавета подарила наследнику загородные дворцы, под Петербургом Ораниенбаум, под Москвой Люберцы. Там отдыхали летом, и великая княгиня вспомнила пленившую ее в юности всадницу, графиню Бентинк. Ездить по-мужски ей категорически запрещалось, чтобы не помешать деторождению. Но мешать-то было нечему. Екатерина подговорила слуг доработать седло. Рано утром вдвоем с егерем отправлялась на охоту. Садилась «амазонкой». А отъехав, откидывала «секретную» часть седла. Перекидывала ногу на другую сторону и скакала по полям, лесам, наслаждаясь воздухом, природой, собственными ощущениями красоты и свободы.
А в остальное время года, запертая в ограниченном пространстве с мужем, скрипкой, собаками, солдатиками, надзирателями, свекровью, Екатерина вспомнила о книгах. Сперва читала все подряд. Потом добралась до трудов, которые рекомендовал ей Гюлленборг – и обнаружила, что они гораздо интереснее, чем художественные выдумки. Открывала для себя мир истории, философии, дерзких логических построений тогдашних «просветителей». Уходила в этот мир от неприятной реальности. И вот так, не закончив ни одного учебного заведения, постепенно становилась одной из самых образованных женщин своего времени.
Между прочим, и Петр был не чужд чтения. Но его библиотеку составляли лютеранские молитвословы и приключенческие романы про разбойников. А ум супруги он все-таки оценивал. Обращался к ней за советами в тех или иных вопросах, прозвал «мадам Ресурс (Помощь)». Он же оставался и герцогом Голштинии. А родина была его слабостью. Как-то ему подарили макет города Киля, и он в восторге прилюдно заявил, что этот город ему «милее всей России». Но и верховная власть над Голштинией теперь перешла от регентов к Петру. Екатерина стала его секретарем и даже «министром». Разбирала документы, присланные на подпись, подсказывала решения. А при этом и сама проходила школу управления государством, пусть маленьким.
Однако Петр, невзирая ни на что, цеплялся за уроки давно уволенного Румберга, что жена должна «знать свое место». Она была и очевидицей половой неспособности мужа, что тоже злило. Наследник унижал ее при каждом удобном случае. Пить он стал регулярно – со слугами, лакеями. Во хмелю ему казалось, что собутыльники забыли дистанцию, бросался на них же с палкой. Жену поднимал среди ночи босиком и в рубашке, муштровал военными уроками. Екатерина потом вспоминала: «Благодаря его заботам, я до сих пор умею выполнять все ружейные приемы с точностью самого опытного гренадера» [19].
Несколько раз даже перед государыней наследник появлялся пьяным, чего она совершенно не переносила. А во время пребывания в Москве во дворце случился пожар. Начали выносить вещи, и в комоде Петра открылась потайная дверца, он был полон бутылками с водкой. Но великий князь при этом силился убедить всех окружающих, включая императрицу, в собственной мужской состоятельности. Напропалую ухлестывал то за одной, то за другой фрейлиной. Причем в постели с женой расписывал их прелести и достоинства. Особенно оскорбило Екатерину его ухаживание за горбатой дочкой Бирона (принявшей православие, и за это освобожденной царицей из ссылки). Чтобы не слушать излияния о ней, великая княгиня притворилась спящей. А нетрезвый Петр осыпал ее побоями – как она смеет пренебрегать речами мужа.
Летом 1749 г. двор в очередной раз находился в Москве, и там как раз взбунтовались рабочие суконных мануфактур из-за обсчетов хозяев. Отчаянный авантюрист, подпоручик Бутырского полка Батурин организовал заговор. Сугубо для собственного возвышения придумал посадить на престол Петра. Агитировал солдат, наобещав им капитанские чины. Надеялся увлечь разбушевавшихся рабочих, сопровождавших Елизавету преображенцев. Планировал «вдруг ночью нагрянуть на дворец и арестовать государыню со всем двором», Разумовского убить, а архиереев заставить короновать наследника императором.
Главное было – договориться с самим наследником, получить от него денег для раздачи солдатам и фабричным. Батурин сумел подстеречь Петра на охоте, наедине. Но он плохо знал голштинского «героя». Едва офицер высказал свою идею, тот пришел в ужас и ускакал прочь [20]. Хотя и императрице доложить побоялся, она ничего не узнала. Да и волнения на мануфактурах от нее скрыли. Заговор без фигуры наследника развалился сам собой.
Но вызрел и заговор иного рода. Среди самых близких лиц императрицы были братья Шуваловы. Служили ей, когда она еще была царевной, участвовали в перевороте. Петр Шувалов возвысился тем, что женился на ее давней подруге и наперснице Мавре Шепелевой. Второй, Александр, стал главой политического сыска, Тайной канцелярии. Теперь же Шуваловы и Мавра заметили охлаждение между государыней и Разумовским. Может, муж-фаворит стал не тот, как раньше. Но и Елизавета к 40 годам полнела, оплывала, кожа портилась от косметики. Она гнала от себя мысли о старости, цеплялась за увядающую красоту. Шуваловы решили воспользоваться, дав ей иллюзии «второй молодости».
Во время паломничества в Саввино-Сторожевский монастырь заглянули в имение Знаменское, и там как бы случайно оказался двоюродный брат Петра и Александра, 18-летний красавчик Иван Шувалов. «Верная» Мавра постаралась заинтересовать им царицу, и юношу зачислили ко двору пажом, быстро возвели в камер-юнкеры. По высшему свету разнеслась сенсация, сменился «ночной император». Алексей Разумовский воспринял случившееся философски. Без скандалов, борьбы. Трезво оценивал, что его тайная жена – еще и императрица, отошел в сторону. Но и для Елизаветы он остался хорошим другом. Сохранил имения и богатства, высокое положение. В общем, восторжествовали «современные» для той эпохи нравы, когда наличие супруга и одновременно фаворита признавалось вполне нормальным. Кстати, и Мавра Шувалова не закатывала сцен ревности, хотя все знали, что фаворитка ее мужа – княгиня Куракина.
Иван Шувалов не лез на первый план, не демонстрировал свое особое положение. Однако приобрел колоссальное влияние на государыню. Настраивал ее мнение по государственным вопросам – во что Разумовский никогда не вмешивался. А группировка Шуваловых через него наращивала влияние и в экономике страны, и в политике. С Бестужевым эта группировка враждовала, сделала ставку на его соперника Воронцова. Они же были «одного поля ягодой», из «старых друзей» Елизаветы.
А Екатерине в это же время добавлялись новые оплеухи высочайшего недовольства. Вдоволь отплясав на одном из балов, разгоряченная и радостная, она вдруг получила ледяной душ от императрицы. Та объявила, что вина за четырехлетнюю бездетность лежит исключительно на ней. Очевидно, у нее в организме имеется скрытый недостаток, поэтому к ней пришлют повивальную бабку для осмотра [12, с. 100].
Состоялся ли визит, который заведомо не мог ничего выявить, осталось за кадром. Но Екатерину зажали со всех сторон, травили. Ей не на кого было опереться, у нее не было даже друзей. Однако она, взвесив расстановку сил, сумела сделать мастерский ход. Нашла себе союзника в лице… прежнего главного противника. Обратилась к Бестужеву. И умело изложила не все накипевшее, а лишь некоторые вопиющие факты. Чтобы не выглядело огульным охаиванием мужа, протестом против такого брака.
