Он хотел ответить: «Да, мы это уже проходили». Хотел сказать: «Ты умерла». Хотел: «Это очередной глюк Синхрона».
И вместо всего этого услышал в собственной голове:
– Я утонула, – тихий голос, полный воды.
Другой:
– Меня разорвало на входе. Слишком много линий разом.
Третий, почти спокойный:
– Я ушла нормально. Просто легла и перестала просыпаться.
Все трое были её.
Он почти физически ощутил, как в груди, по диагонали, проходит холодная трещина: три разных смерти, которые когда-то были параллельными вариантами, теперь вписались в одну, слишком узкую клетку его настоящего.
– Перестань, – хрипло сказал он, сам не понимая, кому. Ей? Сети? Себе?
Лея посмотрела на него с лёгким удивлением.
– Это не я, – сказала она. – Это ты их слышишь.
И улыбнулась – устало, так, как улыбаются те, кто уже один раз шёл на смерть и теперь вынужден наблюдать, как кто-то другой собирается повторить маршрут.
Он моргнул.
Утро исчезло.
Вместо него – глухой, липкий день. Серый свет, рекламный экран над перекрёстком, толпа на остановке.
Лея исчезла тоже.
На её месте – цифровой мемориал.
Большой экран, навешанный на стену дома, показывал её лицо. Тот снимок, который он ненавидел: слишком официальный, слишком выверенный. Волосы приглажены, взгляд прямой, чуть выше камеры, чтобы казаться «вдохновляющей». Внизу бегущей строкой:
«ЛЕЯ К., НАУЧНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ ПРОЕКТА “СИНХРОН”. ОТДАЛА ЖИЗНЬ, ЧТОБЫ ВРЕМЯ СТАЛО ЧЕСТНЫМ».
Перед экраном – цветы. Увядшие и свежие, одновременно. Свечи – некоторые горят, некоторые уже расплавлены до конца, некоторые ещё даже не подожгли.
Мартин стоял, как идиот, посреди тротуара и смотрел на её портрет.
Из динамиков под экраном доносился голос диктора, привычно ровный:
– Сегодня, в день памяти Леи К., город благодарит всех участников проекта «Синхрон» за…
Где-то внизу, в шуме толпы, прорезался другой голос – девичий, живой:
– Ну да, благодарит, как же.
Он не сразу понял, откуда идёт эта реплика.
– Ты хотя бы цветы не от себя возлагай, – прозвучало ещё. – Не любила я эти ваши официальные венки.
На секунду портрет на экране дёрнулся.
Её глаза, такие гладкие на профессиональной фотографии, вдруг посмотрели прямо на него. Не вдохновляюще, а с тем самым взглядом, каким она однажды, перед запуском, спросила: «Ты правда уверен?»
– Не смотри так, – сказал он ей.
– Ты сам на меня это повесил, – отозвался голос внутри. – Герой, мать его.
Он хотел отвернуться, уйти, бросить эту площадь с её мемориалом.
И в этот момент Хронофаг заговорил снова.
Не как зверь из тьмы, не как шум серверной. Почти человеческой речью:
«Ты должен…»
– Знаю, – перебил Мартин.
«…закончить…»
– Отстань.
«…петлю», – договорил тот, как будто не заметив перебивания.
Голос был не мужским и не женским. Скорее – городским. В нём были все лифты, все автобусы, все дикторы, все одинокие ночные диспетчеры, которые когда-либо говорили в микрофон.
– Я вам никто не должен, – тихо сказал Мартин, и сам услышал, как фальшиво это прозвучало.
Экран с мемориалом вдруг сменился кадром города. Сверху.
Башня «Хронос Индастриз» торчала, как стеклянный гвоздь, расшивающий разные слои. Вокруг неё по кругу шли подписи: «центр управления Синхроном», «память города», «сердце Хроноса».
В следующем кадре башни не было.
Как будто её никогда не строили.
На её месте – парк. Деревья, тропинки, детская площадка. Никаких логотипов, никаких стеклянных игл в небо.
Под картинкой бежала строка:
«В АЛЬТЕРНАТИВНЫХ СЦЕНАРИЯХ РАЗВИТИЯ ГОРОДА…»
Мартин всмотрелся.
В парке, на лавочке, сидела Лея. Живая. В той самой дурацкой куртке, в которой он увидел её утром. Рядом – он. Другой он: чуть моложе, с более лёгким взглядом, без того тяжёлого залома между бровями, который поселился у него после эксперимента.
Они о чём-то говорили.
Экран моргнул – и снова показал мемориал.
– Вы приписали это в раздел «маркетинга», да? – хрипло спросил Мартин, не разбирая, к кому обращается: к городу, к Хроносу, к Синхрону. – «Смотрите, как могло бы быть».
«Смотрите, как есть», – поправил его Хронофаг.
Голос не совпадал по времени с его думами – чуть опережал, как тень, бегущая впереди.
«Всё это было. И есть. И будет. Одновременно.
Ты – тот, кто помнит».
– Я знаю, – сказал он.
И только потом понял, что это «знаю» – не просто слова матери, прилипшие к языку. Это – ответ на вопрос, который ему ещё только предстоит задать.
У края слуха вспыхнул ещё один обрывок чужой фразы. Тоже его. Из какой-то другой, уже прожитой смерти:
– Если бы я тогда не пошёл…
Он подумал, что, возможно, все эти голоса – всего лишь нормальная реакция мозга на перегруз. Психиатр бы так сказал. Кто-нибудь из тех, кто всё ещё верит в диагнозы.
Но город вокруг подкидывал слишком аккуратные картинки, чтобы списывать их на случайность.
В одной реальности Лея шла рядом и ругалась на его привычку всё делать одному.
В другой – её лицо смотрело на него с мемориальной стены.
В третьей – не было ни её, ни башни «Хронос Индастриз», ни самого Синхрона. Только парк, лавочка и двое людей, которые могли бы прожить жизнь так, как предполагает старый учебник биологии: родиться, вырасти, состариться, умереть. По порядку.
И во всех трёх точках, как бы ни менялись декорации, обнаруживалось одно и то же: он.
Мартин.
Тот, кого теперь, судя по голосу Хронофага и шёпоту его собственных чужих смертей, всё это почему-то выбрало центром.
Он ушёл с площади просто потому, что не знал, что ещё можно сделать перед лицом собственного мемориала. Уходить всегда проще, чем стоять и смотреть в лицо человеку, который в этой версии мира уже давно герой, уже давно мёртв и уже давно кому-то что-то должен.
Город подхватил его шаг, как подхватывают поток в толпе – не давая остановиться, толкая вперёд.
На перекрёстке светофор опять горел всеми цветами сразу. Водители, наученные опытом, двигались по внутреннему расписанию, не обращая внимания на сигналы. Автобусы, старые и новые, накладывались друг на друга, как калька.
Мартин сел в первый, что остановился у обочины. Не глядя на номер.
Внутри было почти пусто.
На переднем сиденье дремала женщина с пакетом на коленях – в разных возрастах, одновременно: то молодая, то состарившаяся, то опять где-то посередине. В середине салона двое подростков спорили о чём-то в телефонах, и их голоса шли вразнобой: в одном варианте с примесью детской обиды, в другом – с тяжёлой усталостью взрослых, которых слишком рано бросили.
Он опустился на свободное место у окна.
Стекло отражало город, как могло: не честно, с отставанием, слоисто. В одной полосе отражения он видел фасады домов такими, какими они стали в эпоху Синхрона – с экранами, с портами доступа, с мягкими вспышками подсветки. В другой – как раньше: облупившаяся краска, ржавые балконы, кривые антенны.
Иногда между этими двумя слоями проскальзывал третий. Тот, которого никогда не было в его личном опыте: аккуратные дома, без логотипов «Хронос Индастриз», без рекламы «честного времени», с банальными объявлениями «Сдам, куплю, обменяю».
Город без него.
– Ты всё равно туда пойдёшь, – сказал чей-то голос.
Он дёрнулся, обернулся – салон был всё тот же.
Женщина у окна слегка кивала в такт какому-то внутреннему радио. Подростки бурчали друг на друга. В глубине автобуса старик ковырялся в трости, пытаясь настроить встроенный в неё терминал.
Голос прозвучал не снаружи.
– Ты всё равно туда пойдёшь, – повторил он уже отчётливее. – Даже если будешь говорить, что не хочешь.
Это был его голос. Но не любой – очень конкретный.
Тот, которым он говорил в день, когда впервые вошёл в стеклянные двери «Хронос Индастриз»: сухо, собранно, с лёгкой ноткой раздражённого интереса.
– Потому что иначе всё это было зря, – добавил голос.
Картинка наложилась сама.
На секунду окно автобуса превратилось в стеклянную стену холла: блестящий пол, стойки регистрации, логотип компании, слишком яркий, слишком уверенный. Лея рядом – живая, уставшая, с папкой под мышкой. Его собственная рука, тянущаяся к пропуску.
– Не было никаких "зря", – жёстко сказал другой голос, такой же его, но с более тяжёлым дыханием. Я уже тогда знал, чем это кончится.
Мартин сцепил зубы.
– Хватит, – тихо сказал он.
– Ты сам нас сохранил, – вмешался третий. Спокойный, чуть ироничный – голос того, кем он был в промежутке между следователем и «вором времени», когда ещё думал, что может обмануть систему, не позволяя ей заметить взлом. – Снял со всех этих линий отпечатки, тащил их в себе, чтобы было из чего собирать.
Внутри стало тесно.
Автобус ехал, колёса грохотали о неровности дороги. Но поверх этого звука накладывался другой – тихие, смазанные отголоски фраз, которые когда-то были последними для других версий его самого.
– Не заходи внутрь, это ловушка.
– Если ты примешь, он примет тебя.
– Не вздумай пожалеть.
– Не отпускай.
