Дверь сама собой хлопнула перед носом мужчины.
На экране рядом тут же сменился статус: «временно отсутствует».
– Видите? – мужчина опустил руку. Теперь она была старческой. Пальцы дрожали, ключи в них звякнули, как маленькие колокольчики. – Я всё время прихожу позже или раньше.
Фраза была слишком знакомой.
– Мы все, – сказал Мартин.
Мужчина посмотрел на него, прищурившись.
– Вы… – начал и вдруг кивнул. – Ладно. У вас ещё есть куда вернуться.
Он не уточнил, откуда у него такая уверенность. Может быть, в какой-то из линий он видел Мартина входящим в эту дверь – настоящим, своим.
Мартин спустился вниз, не пытаясь больше «поймать» собственное прошлое.
Во дворе уже сгущались сумерки – или утро, трудно было сказать. Качели, на которых он когда-то раскачивался до стукнутых о перекладину зубов, были заняты: девочка лет пяти каталась рядом со стариком, которому, судя по трости, давно стоило бы избегать резких движений. Они смеялись одинаково – звонко, с теми же провалами на вдохе.
По пути к воротам он снова прошёл мимо женщины с младенцем.
Теперь она была совсем старой. Морщины легли плотной сеткой, волосы поседели почти до белизны. Ребёнок на её руках выглядел так же маленьким, как полчаса назад – сжатый кулачок, влажные ресницы, дрожащая губа.
– Вы… очень быстро постарели, – вырвалось у него.
Она посмотрела на него спокойно.
– Нет, – сказала. – Я просто догнала.
– Кого?
– Себя, – ответила она. – Ту, которая уже знала, чем всё это кончится.
Она улыбнулась – и в этой улыбке было сразу всё: нежность, страх, усталость, согласие.
Мартин вышел за ворота и остановился, чтобы перевести дыхание.
Город вокруг жил в своём обычном, ненормальном режиме: где-то уже зажглись витрины ночных магазинов, где-то только-только открывались утренние. На остановке одновременно ждали первый и последний автобус. На рекламном щите бегущая строка в очередной раз уверяла: «НЕТ ПРИЧИН ДЛЯ ПАНИКИ. ЭТО НЕ НОВЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ».
У него в кармане завибрировал телефон.
Он достал его, глянул на экран.
«Мать: статус – жива / умерла / данные уточняются.
Последний визит: сегодня / давно / ещё не состоялся».
Он усмехнулся – коротко, безрадостно.
«Рекомендуемый следующий визит: когда сможете выдержать», – дописал бы он сам, если бы мог править эти строки.
Он убрал телефон и пошёл по улице, где мимо него проходили люди в разных версиях себя.
Дети, которые уже знали, как они умрут. Старики, которые помнили, как ещё не родились. Влюблённые, одновременно только что встретившиеся и уже пережившие десятилетний брак.
Смерть и рождение перестали быть началом и концом. Они стали просто разными точками одной, слишком перегруженной петли.
И где-то в середине этой петли шёл он – человек, который будет тем, кто либо оставит всё так, как есть, навечно застрявшим «между», либо однажды позволит времени наконец сделать то, чего сейчас боятся сильнее всего: остановиться и начать заново.
Но до этого было ещё далеко.
Пока что ему предстояло идти по этому миру зрителем и свидетелем, фиксируя каждую лестничную площадку, где дети играют в будущее, а старики вспоминают то, что ещё не произошло. И стараться не сойти с ума от того, с какой нежностью и каким телесным ужасом время обнимает здесь и тех, и других одновременно.
Глава 3. Голоса других миров
Он проснулся от собственной смерти.
Точнее – от звука, с которым умирают. Не тела, не сердца – фразы.
В комнате было полутемно, то ли раннее утро, то ли та странная полночь, которая иногда просачивалась между часами. Мартин ещё не успел понять, сколько у него сейчас лет, в каком он состоянии, но слова уже повисли в воздухе, будто кто-то только что произнёс их прямо над кроватью:
– Я думал, успею…
Голос был его. С лёгкой хрипотцой, с тем самым выдохом на «д», который он ненавидел слушать на записях. Только старше. Гораздо старше, чем он чувствовал себя сейчас.
Вторая фраза догнала первую, как догоняет пуля звук собственного выстрела:
– Не запускай…
Эта была чужая. Или тоже его – но из той версии, где всё пошло иначе.
Мартин рывком сел.
Комната отреагировала с запозданием: сначала шевельнулась тень от шкафа, потом включился мягкий свет ночника, потом где-то в углу экрана телефона вспыхнули уведомления, пытаясь наверстать упущенное.
Он провёл ладонью по лицу. Кожа под пальцами была нормальной – не слишком дряблой, не слишком молодой. «Средний возраст», как сказала вчера мать. Сердце билось ровно, без тех провалов, которые иногда приносили с собой ночи, случайно перепутавшие себя с чьей-то смертью.
– Мне снится, – вслух сказал он.
И тут же в ответ, в той же комнате, но с другой стороны, из воздуха, немного выше – там, где когда-то висели его старые часы, – прозвучало:
– Это не сон.
Голос был опять его. Только… другой. Молодой? Нет. Скорее – тот, у которого ещё всё впереди, но он уже знает, чем всё закончится.
– Хватит, – Мартин выдохнул, раздражённо. – Я не подписывался на хоровое выступление из своих трупов.
Тишина, зависшая в комнате, была густой, но ненадолго.
На краю слышимости шевельнулось нечто, что он узнавал лучше, чем собственный тембр. Шум сети. Тот самый фон, который раньше был для него просто служебным звоном в голове, а потом научился шептать.
Он замер.
Шёпот был не голосом, не словами – сначала. Просто вибрацией, похожей на низкий гул подземного трансформатора. Потом в нём начали проступать знакомые изгибы, как если бы в белом шуме вырисовывались буквы.
«Ты…»
Чётко.
«…должен…»
Он прикрыл глаза, как будто это могло помочь.
«…закончить…»
Звуки были одновременно далеко и очень близко: где-то в глубине городской сети, под миллионами чужих запросов, и прямо под его черепом, там, где Синхрон однажды прошил его насквозь.
«…петлю».
Фраза сложилась окончательно.
Он выдохнул.
– А ты должен заткнуться, – ответил он не вслух, но достаточно чётко, чтобы любой, кто имел доступ к его внутреннему шуму, понял.
Гул замер. Не исчез – притих, как зверь, который прислонился боком к сетке и ждёт, когда к нему снова подойдут слишком близко.
Мартин встал.
Пол под ногами был холодным, ощутимо настоящим. Он сделал несколько шагов по комнате, проверяя собственную устойчивость: не телесную – временную. Иногда по утрам, особенно после таких «голосов», он обнаруживал, что одна нога принадлежит человеку, который уже прошёл через ядро Синхрона, другая – тому, кто ещё только подписывает контракт.
Сегодня повезло: обе были его нынешними.
Он оделся быстро, почти механически. Пальто, ботинки, телефон в карман. На секунду задержался у зеркала – рефлекс, который никак не приживался в новом мире, но упрямо всплывал.
Отражение смотрело внимательно.
– Ты не обязан, – сказал ему один из внутренних голосов. Совсем молодой, почти пацанский. Тот, что когда-то мечтал стать просто хорошим следователем.
– Ты должен, – одновременно с ним произнёс другой – глухой, уставший, как будто через лёгкие прошла не одна десятка лет.
Он повернулся и вышел, оставив зеркало разбираться с тем, кого именно оно показывает.
На улице город был… другим.
Не «сегодня другим, чем вчера». Просто в том смысле, что он оказался не тем местом, откуда он вышел.
За дверью подъезда его должна была встретить знакомая смесь времени – тот странный коктейль из утра, вечера и непонятного междудневья, к которому он уже привык. Вместо этого на секунду настало настоящее утро.
Настоящее – в старом смысле.
Холодный свет, в котором дома казались чуть более чёткими, чем потом. Люди – с теми лицами, которые ещё не успели прожить день. Воздух – чистый, как будто вымороженный.
И главное – тишина.
Не в смысле отсутствия звуков – машины ехали, кто-то ругался у перехода, из окна доносился телевизор. Но весь этот шум был ещё не загружен тем, что случится в течение суток.
Он стоял на пороге и понимал, что такого утра в его линии уже давно не было. Это было утро из другого города.
– Я опоздала, – послышался рядом голос.
Он дёрнулся.
Рядом с ним стояла Лея.
Не призрак, не шлейф памяти. Просто – Лея.
Та, из лабораторных коридоров, из нелепых ночных разговоров о том, как было бы здорово, если бы никто никогда больше не смог украсть чужую минуту. Та, из последнего дня перед запуском Синхрона, когда они ещё были живы в самом очевидном смысле этого слова.
На ней была та же куртка, что в одном из его самых упорных воспоминаний: чуть короткая, с оторванной кнопкой у воротника. Волосы – собраны кое-как, под глазами – круги от недосыпа.
– Ты опять идёшь туда один, – сказала она, так, как будто продолжала разговор, начатый минуту назад.
Мартин молчал.
Город вокруг вроде бы не замечал её. Машины проезжали мимо, люди обходили их по тротуару, не задерживаясь взглядом. Только один мальчишка, лет десяти, на секунду уставился прямо на неё, потом – на Мартина, потом нахмурился и побежал дальше, как будто решил, что увидел что-то, что ещё рано понимать.
– Мы уже это делали, – продолжала Лея. – Ты – туда. Я – сюда.
Она махнула рукой в сторону, где по идее должен был находиться стеклянный куб «Хронос Индастриз».
Мартин автоматически посмотрел туда.
Куб был. Стеклянный, холодный, идеально ровный. На фасаде – логотип, который когда-то казался ему просто ещё одной корпоративной картинкой: стилизованная спираль времени, слоган про честный ход. Теперь каждый раз, когда он видел эту спираль, внутри что-то неприятно скручивалось.
На секунду картинка дрогнула.
Куб исчез.
Его место заняла старая заводская пристройка – кирпичная, с облезлой краской, с выбитыми окнами. На стене – граффити: «НЕ ВРЕМЕНИ РАБОТАТЬ НА ВРЕМЯ». Никаких логотипов, никаких глянцевых дверей.
Мартин моргнул.
Куб вернулся.
Лея всё ещё стояла рядом. Только куртка на ней стала другой – более поздней, той, в которой он её уже никогда не видел: тёмной, плотной, с нашивкой «доступ в ядро».
– Ты слышишь? – спросила она.
