– Что ты здесь делаешь? Кто ты? – гневно закричал он. – Что ты тут вынюхиваешь за дверью?
Клара в ужасе отступила, не находя подходящего объяснения от стыда и от того, что так глупо попалась. Она приложила неимоверные усилия, чтобы заговорить, но едва смогла выдавить из себя два слова:
– Господин, я…
– Я тебя не знаю, тебя не учили, что неприлично подслушивать чужие разговоры? – грозно проревел он, отчего Клара почувствовала себя зверьком, которого вот-вот сожрут. – Кто тебе дал на это право? Отвечай!
Его громкий голос разнесся по коридорам Кастамара. Бедняжка поняла, что завтра уже все будут в курсе ее проступка, и она окажется на улице без рекомендаций.
– Никто, господин. Я услышала голоса и… Мне очень жаль, я…
Дрожа, девушка поправила шаль, вдруг осознав, что стоит перед господином в одной рубашке, скромно опустила взгляд и покраснела. Едва сдержав слезы, она отступила на пару шагов от этого разъяренного льва, который шумно дышал перед ней.
Герцог подошел и указательным пальцем поднял ей подбородок, пытаясь вспомнить ее среди слуг. Она стояла, опустив взгляд, пока краем глаза не заметила, что обжигающий жар его зрачков начал постепенно затухать. Тут дон Диего развернулся и ушел в салон так же быстро, как появился.
– Возвращайся в кровать, – сухо приказал он, не взглянув на нее.
Дверь хлопнула, и Клара почувствовала, будто вышла из битвы невредимой. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы сдвинуться с места, но, сделав первый шаг в сторону своей каморки, она наконец опомнилась и выбежала в гостиную, затем быстро спустилась по лестнице, уже не обращая внимания на предательский скрип деревянных ступеней. Скрывшись за сдвижной дверью своего убежища, беглянка глубоко вздохнула и осознала себя полной дурой. Она укрыла одеялом заледенелые ноги и сказала себе, что, вне всякого сомнения, утром герцог потребует от нее объяснений, почему прислуга подслушивает приватные разговоры. Кларе было стыдно, что она подвела сеньору Монкаду, которая дала ей прекрасные рекомендации. И ей стало неловко от того, что подумает о ней дон Мелькиадес Элькиса, дворецкий Кастамара, который дал ей возможность служить в этом доме.
Девушка уткнулась лицом в подушку, чтобы подавить рыдания, которые подступали к горлу, но слезы все равно вырвались наружу. Она плакала в тишине, коря себя за глупость. Она снова и снова винила себя за то, что вовремя не ушла, и от злости до боли сжимала руками грубое покрывало. Так она пролежала несколько секунд, а потом, чтобы сбросить напряжение, принялась колотить по тонкому шерстяному матрасу до тех пор, пока не почувствовала, как к ней возвращаются силы. Тогда она перевернулась и надолго уставилась в темноту комнаты, едва достигавшей семи локтей в длину и четырех в ширину[21].
Она потеряла работу из-за собственной глупости. И в отчаянии от того, что весь ее мир снова рушился, она, как обычно, вернулась мыслями в прошлое. Испытания и невзгоды окончательно покончили с ее добрыми детскими воспоминаниями, превратив их в злобных призраков прошлого, которые каждый раз вместо утешения приносили ей лишь душевные страдания. Под покровом ночи они шептали, что ничто и никогда не будет похоже на тот утерянный рай, вызывали чувство усталости, словно Клара больше страдала от отвращения, которое вызывала жизнь после смерти отца, чем от несчастий, что обрушились на нее теперь. Поначалу ей казалось, что все преходяще, что когда-то все будет как прежде. «Как мне тебя не хватает, отец», – повторила бедняжка в который раз. Эти слова канули в пустоту. Даже морщинки и складки на лице ее родителя, которые раньше она отчетливо представляла, стоило лишь закрыть глаза, стали размытыми, словно в дымке.
С тех пор лишь сила духа и ее страсть к готовке помогали ей пережить все это горе. Успокоив дыхание, она призвала на помощь всю свою решимость, как всегда поступала в непростых жизненных ситуациях. Потом сказала себе, что, как все последние годы, мало-помалу справится и с этой и что найдет способ устроиться на другую кухню, пусть даже и более скромную. Если она что и доказала себе, так это то, что лишь сила воли способна преодолеть несчастье, и, хотя ее дух был подорван страхом снова оказаться без работы, она не сдастся. Она подумала: что бы ни случилось завтра, оно случится завтра, а сейчас нужно поспать. «Если и нет худа без добра, так это потому, что все наши несчастья учат, что с каждой бедой нужно разбираться в свое время, – всегда повторяла мать. – Новый день, новые хлопоты».
Клара ощущала, что призраки и бесы все еще копошатся вокруг, пытаясь завладеть ее мыслями. Но она силой воли воздвигла крепостную стену у них на пути и сомкнула веки, чтобы сон убаюкал ее печаль. Из-за их криков на подступах к ее крепости она даже не обратила внимания на слезы, которые застыли на щеках полосками соли. В бесплодной попытке загнать в клетку этих ужасных бесов она провалилась в беспокойный сон, нарушаемый дикими танцами этих монстров, которым все-таки удалось забраться на стену и всю ночь убеждать свою жертву в том, что на следующий день ей придется покинуть Кастамар.
5
13 октября 1720 года, утро
Cеньор Элькиса, дворецкий, предупредил герцога, что конный вестовой сообщил о скором прибытии его матери со спутником. Диего приказал начать необходимые приготовления, и дворецкий, безупречно поклонившись, ушел. Габриэль, читавший в кресле «Стойкого принца» Кальдерона, едва оторвал взгляд от книги. Диего смотрел на сад из высокого окна библиотеки, в душе его царила такая же сырость, как и за окном. Чтобы приободриться, он предложил брату сыграть после завтрака партию в шахматы. Когда Габриэль объявил ему шах, он вспомнил прошлую ночь и ту подслушивающую служанку. Неожиданно он почувствовал к ней неодолимое любопытство, вызванное, быть может, тем, что она осмелилась шпионить за ним. Если бы он угадал в ней грубую, охочую до сплетен натуру, то наказал бы за дерзость, но по ее реакции понял, что она поступила так неосознанно. С того момента, как она ушла, он временами думал о ней – то ли из любопытства, то ли из-за подавленного настроения.
Интрига раскрылась, когда на главной аллее поместья показались две кареты, запряженные четверкой лошадей, в сопровождении всадника на великолепном вороном скакуне.
– Матушка уже здесь, – сообщил Диего, не отрывая глаз от окна. По распоряжению сеньора Элькисы небольшая шеренга слуг выстроилась встречать гостей: экономка, консьерж дон Херардо Мартинес – человек среднего роста, прячущий лысину под напудренным париком, – четыре помощника по хозяйству, несколько носильщиков, два портье, два грума для ухода за лошадьми и старший грум, чтобы помочь гостю спешиться. Как только кучера натянули поводья и остановили экипажи, дворецкий с консьержем подошли к главной карете, чтобы помочь спуститься герцогине. Помощники направились ко второй карете, которая везла багаж, а конюхи пошли помогать кучеру. И наконец старший грум помог его сиятельству. Сеньора Беренгер держалась в нескольких шагах позади.
Диего наблюдал, как мать выходит из кареты, ступая на подножку и опираясь на руку сеньора Элькисы. В душе он улыбнулся, глядя, как уверенно и превосходно она себя ощущает в этом мире, который создала для них с Габриэлем. Он неожиданно вспомнил ту ночь в детстве, когда он проснулся, обеспокоенный приглушенными голосами в доме. Мальчик тайком проскользнул в спальню матери: отец сидел на кровати, держа мать за руки, и плакал. В ту ночь он прибыл из Кадиса с двухлетним темнокожим малышом, которого купил на рынке рабов. Она едва могла в это поверить.
– Мерседес, я не выдержал, когда увидел, как это маленькое создание пожирали мухи рядом с мертвым телом его матери, – говорил он супруге. – Ты же знаешь, что я терпеть не могу рабство, но я должен был что-то сделать, я должен был что-то сделать…
Он, тогда четырехлетний, ничего не понял, но был ошеломлен, впервые увидев отца в слезах, а мать все это время качала головой, повторяя: «Абель, Абель…» В ту ночь мать приняла Габриэля, не подозревая, что муж пойдет гораздо дальше и в конце концов даст этому чернокожему ребенку образование и сделает его членом семьи. Ей, бедной, это очень тяжело далось. Однако сердце победило разум, и она стала заботиться о нем так же, как о своем первенце. Что касается мальчиков, то они выросли вместе и все делили пополам: лазили по чердакам, сражались «на смерть» с английскими пиратами, падали, болели, дрались, бегали по поместью, ловили на себе неодобрительные взгляды высшего общества, когда уже подростками отправлялись вдвоем в Мадрид. Отец никогда не делал различия между ними, и Диего, будучи ребенком без предубеждений относительно цвета кожи, тоже. Тот просто был его братом.
Диего перевел взгляд на Габриэля, который все еще упоенно читал, а когда снова взглянул на мать, то улыбнулся, увидев, как порыв ветра сорвал с нее шляпку и бросил на землю прямо перед парадным подъездом. Ее камердинер Рафаэль, надежный, но слегка нерасторопный слуга, подобострастно бросился за ней со всех ног, почти переходя на четвереньки. Герцог издал тихий смешок, и Габриэль на мгновение оторвал взгляд от книги.
– У матушки уже что-то упало?
Диего кивнул, не отрываясь от представления.
– Рафаэль, мою шляпку, – послышалось ему. – Не могу же я войти в дом сына с непокрытой головой. Боже милостивый, как ты медлителен!
Герцогиня при любых обстоятельствах выглядела безупречно, всегда готовая быть запечатленной на картине маслом. Именно поэтому его так веселили редкие моменты, когда с матерью случались небольшие конфузы: то капнула кремом с пирожного на платье, то потеряла равновесие, наступив на нижнюю юбку… Она старалась достойно выйти из любого положения, сохраняя при этом вид, будто ничего не произошло. И ей всегда это удавалось благодаря годами выработанной привычки к лицедейству. Ее светлость постоянно импровизировала, демонстрируя умение из всего сделать конфетку и подчеркивая свои безупречные манеры. И так всю жизнь, будто герцогиня разыгрывала на сцене одну из интермедий Сервантеса.
Диего перевел взгляд на гостя, которого привезла мать: высокий, статный мужчина, одетый скорее во французском, нежели в испанском стиле в голубой шелковый камзол с расшитыми золотом бортами и полами. Он был без парика, с аккуратно собранными сзади в маленький хвостик волосами и с хлыстом в руке. По его манере изящно держаться в седле, герцог пришел к выводу, что это опытный всадник. Спустя несколько мгновений он увидел его угловатое, правильной формы лицо; Диего пару раз наблюдал его при дворе, обратив внимание на по-французски наигранные (но не чрезмерно) манеры. Его считали настоящим кабальеро и поговаривали, что он еще не нашел подходящей жены. И разумно было предположить, что над ним, как и над Диего, довлела обязанность продолжения рода.
– Матушка привезла гостя, – сообщил герцог брату, пристально наблюдая за движениями всадника.
– Ты его знаешь? – поинтересовался Габриэль, не отрываясь от книги.
– Понаслышке. Это маркиз де Сото. Матушка его очень ценит; по слухам, он обходителен. Она мне о нем несколько раз говорила, но я не помнил его лица.
Его светлость подождал, когда все пройдут в дом, и еще немного задержал взгляд на садах, вспомнив на мгновение, как Альба перебегала от дерева к дереву, а он притворялся, что не может ее найти. Как можно забыть ее улыбку, дарившую небо и день; ее всплески плохого настроения; то, как она пробуждалась, встревоженная любой обыденной мыслью, что приходила ей в голову; ее бездонные голубые глаза и темные волосы, приводившие в трепет его душу. Как позабыть эти моменты, когда она была еще ребенком, а Диего уже ее любил, или это нежное моргание ее длинных ресниц, способное загипнотизировать целое королевство. Ее сладкий голос, журчавший как ручей, ее страсть, ее заботу о нем, ее преданность. Герцог почувствовал комок в груди, и у него перехватило дыхание, как и всякий раз, когда он вспоминал тот злополучный день, когда конь упал на Альбу и раздавил ее. Диего ничего не смог сделать, он даже не понял, как случилось так, что за долю секунды он потерял все, чем жил.
Его светлость отогнал мысли о прошлом и повернулся на звук открывающейся двери библиотеки. Дворецкий объявил появление их матери, и Диего улыбнулся про себя, осознав, насколько он по ней соскучился. Он увидел, как она вошла в комнату, и, поцеловав ее в обе щеки, принялся расспрашивать о дороге. Она сняла шляпку безупречным, отрепетированным движением. И Диего с Габриэлем заговорщицки переглянулись, прекрасно зная, что именно желание продемонстрировать этот изящный жест не позволило матушке войти в дом без головного убора.
– Я измучена этой тряской от самого Вальядолида, дети мои. Хорошо еще, что дон Энрике сопровождал меня, – сказала она, вытирая платком воображаемый пот, пока Габриэль поправлял ее кринолин, следя, чтобы юбка закрывала лодыжки. – Ах, дорогой, ты всегда такой предупредительный.
Габриэль сел рядом с ней, и в эту минуту дворецкий объявил дона Энрике де Аркону, маркиза де Сото-и-Кампомедина. Он наконец вошел, со спокойным видом, умным взглядом и выражением некоторой обыденности.
– Дон Энрике, для нас большое удовольствие принимать вас в Кастамаре в качестве гостя нашей матушки, – сказал Диего, протягивая ему руку.
– Для меня большая честь посетить ваше имение и быть вашим гостем.
– Если пожелаете, завтра же я лично вам его покажу, – сказал Диего, приглашая гостя сесть. – Не желаете ли бокал ликера или, может быть, вина?
Гость поблагодарил и, окинув Габриэля каменным взглядом, устроился на диване из резного дерева, обтянутом набивной тканью с цветочными узорами из серебряных нитей. Диего наблюдал, как мать расправляет свой веер – на нем была изображена галантная сцена в стиле Антуана Ватто – и глазами просит его брата покинуть залу. Он предположил, что родительница, верная своим привычкам, не предупредила дона Энрике о Габриэле. Их отец установил правило заблаговременно извещать приезжавших в гости представителей знати о брате, чтобы они не чувствовали унижения, здороваясь или находясь в одной комнате с темнокожим как с равным, поскольку любой из них мог воспринять это как оскорбление. Однако Диего совершенно не нравилось, когда в его доме кто-то, пусть даже собственная мать, решал, где можно и где нельзя находиться его брату, поэтому он жестом велел ему остаться. Тот, уже собравшись уходить, просто остановился.
– Я понимаю, что матушка совершила одну из своих обычных оплошностей и не сообщила вам, дон Энрике, кто он такой, – сказал Диего и окинул мать взглядом, который должен был заставить ее почувствовать себя неловко. – Прошу вас простить ее забывчивость.
Герцогиня беспокойно заерзала на своем месте, желая, чтобы этот неприятный момент как можно скорее закончился. Диего знал, что она терпеть не могла рассказывать историю Габриэля. «То, что произошло с твоим братом, не повод для гордости», – говаривала она. Теперь ей предстояло расплачиваться за свое молчание, и в какой-то мере его бедному брату тоже, поскольку ему приходилось терпеть то, что о нем говорили так, как будто его не было в комнате.
– Не буду отрицать, меня удивляет присутствие раба, одетого как кабальеро, – вежливо сказал дон Энрике.
– Это естественно, – продолжил Диего, делая глоток ликера. – Габриэль – свободный человек. Отец никогда не верил в рабство и дал ему вольную. Он вырос как член этой семьи.
– Всего лишь причуда моего Абеля, которая стала для меня благословением, – вмешалась мать, интенсивно обмахиваясь веером в попытке извинить неуместность своего молчания и присутствие Габриэля в комнате.
– Я понимаю, – пробормотал маркиз.
– Гостей этого дома заблаговременно предупреждают, чтобы избежать кривотолков, поскольку Габриэль будет присутствовать в комнатах и за столом на ужине перед празднованиями, на который, как вы знаете, мы имеем честь приглашать только самых близких. Я никоим образом не желаю обидеть вас. И прекрасно пойму, если это станет для вас проблемой, и мне будет очень жаль, если вы не сможете почтить нас своим присутствием.
Повисло напряженное молчание, в течение которого маркиз посмотрел на Габриэля, потом выдержал долгий ответный взгляд, прежде чем с улыбкой произнести:
– Дражайший дон Диего, я прекрасно понимаю рассеянность доньи Мерседес, и для меня лично не составит никакой проблемы находиться в одном помещении и за одним столом с одним из представителей рода Кастамаров. Но не более того, поскольку я не готов признать его равным себе.
Диего в свою очередь улыбнулся.
– Никто в этом доме от вас такого не требует, маркиз. Можете не волноваться.
– Тогда проблема решена.
– Дорогой, вы просто ангел, – сказала ему донья Мерседес. – Сожалею о своем упущении, моя память уже не так свежа. Конечно, мне следовало бы сообщить об этом заранее. Габриэль столько времени с нами, что мы уже привыкли.
– Вам, донья Мерседес, никогда не следует извиняться за подобное. По крайней мере, передо мной.
Диего чуть отошел и направился к одному из кресел, наигранно улыбаясь. Он увидел, как Габриэль вздохнул, взглядом попрощался с ним и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Он прекрасно знал, что брат чувствовал себя не более уязвленным, чем обычно. Несмотря на боль, которую вызывали у него подобные моменты, отец дал им четко понять: невозможно заставить остальное общество относиться к Габриэлю как к полноправному представителю рода Кастамаров. Однако на какое-то мгновение Диего почувствовал в словах маркиза насмешку, очень тонкую, будто он и раньше знал, что Габриэль – часть семьи, и единственной целью его было задеть за больное. Но потом сразу же отогнал эту мысль, убеждая себя в том, что дон Энрике и так проявил достаточно понимания. Ведь большинство представителей знати отказывались сидеть за одним столом с темнокожим, а те, кто соглашался, обычно шли на это ради выгоды, чтобы добиться его, герцогского, расположения.
– Мой дорогой Абель всегда был очень милосердным, дон Энрике, – пояснила матушка уже менее напряженно. – Он никогда не допускал плохого обращения со слугами. Диего превзошел отца в этом, я даже осмелилась бы сказать, что он их защищает еще больше, чем мой покойный супруг. Помню, однажды Диего даже сделал выговор аристократу за то, что тот плохо обошелся с нашим садовником…
– Предлагаю выпить за это, – прервал ее маркиз, поднимая бокал. – Ваш супруг поступил очень по-христиански.
– Лично я не оправдываю жестокое обращение со слугами в целом, но они бывают ленивы и заносчивы, поэтому иногда им не помешает твердая рука, – сказала матушка с характерной для нее непринужденностью.
– Я тоже так считаю, – поддержал ее дон Энрике.
Матушка тут же расплылась в улыбке, и он молча улыбнулся в ответ. Все выпили, а мужчины не сводили друг с друга глаз.
Диего отметил про себя, что маркиз из тех умных людей, чьи мысли нелегко угадать. Возможно, этим и объяснялась его хорошая репутация при дворе. Он умел вовремя промолчать и своевременно заговорить. Этому сложно научиться, и такого баланса достигают не многие.
– Жестокость легко спутать со строгостью, дорогой друг. Я предпочитаю, чтобы в Кастамаре царила последняя, – ответил ему Диего, снова поднимая бокал. – Ваше здоровье.
Они снова чокнулись и осушили бокалы.
– Полагаю, праздник в этом году будет еще более впечатляющим, если это возможно, чем в предыдущие годы, не правда ли, Диего? – сменила тему мать.
– Праздники в Кастамаре славятся тем, что всегда проходят на высшем уровне, – подхватил дон Энрике.
Диего утвердительно кивнул и направился к окну. Слова матери были настолько некстати, что испортили ему настроение, и он предпочел промолчать, а не поддерживать разговор ни о чем. Возможно, поэтому она, зная сына, взяла инициативу в свои руки и обратилась к гостю. И вот они вдвоем уже смеялись над ответными словами маркиза. Диего стало неприятно их общество, как, впрочем, и любое другое. Если минутами ранее он жаждал оказаться вместе с матерью, то сейчас ее присутствие утомляло. Он прекрасно себя знал, чтобы понимать, что точно так же ему опротивеет весь этот проклятый двор, который заявится на празднование, и что это всего лишь способ наказать себя за то, что не смог спасти Альбу. Разозлившись, он почувствовал необходимость в уединении, чтобы успокоиться. И тут снова вспомнил о той девушке-служанке.
– С вашего позволения, мне нужно решить один безотлагательный вопрос с дворецким.
– Именно сейчас?
– Да, матушка. Это не займет много времени.
Он с натужной улыбкой покинул залу и, когда голос маркиза затих у него за спиной, почувствовал, что постепенно снова обретает спокойствие.
Тот же день, 13 октября 1720 года
Клара проснулась: сердце бешено колотилось, она не понимала, что происходит. В себя ее привело нарастающее в животе чувство огромной пустоты: сегодня ее выгонят из Кастамара. Она встала и собрала свои вещи в узелок. Потом умылась и начала привычно разжигать печи. Было воскресенье, поэтому у большинства слуг с утра был выходной, чтобы они могли сходить к воскресной службе и потом заняться своими личными делами. На это время их подменяли временные слуги, к которым она и присоединилась. Она предпочла пропустить службу и помолиться в одиночестве, чем покинуть Кастамар и больше уже туда не вернуться. В смятении Клара попыталась узнать, не собирается ли кто-нибудь из старших слуг утром в Мадрид со своими инструментами и пожитками. Повозки регулярно ездили из столицы в Кастамар и обратно. Так, укрытая тюками с соломой, защищенная бортиками и задней стенкой повозки, она могла бы вернуться в Мадрид. Благодаря одному из лакеев она узнала, что ближе к полудню несколько из них отправятся в Мадрид.
После одиннадцати, вернувшись со службы, сеньора Эскрива приказала ощипать и выпотрошить молодого голубя для консоме господину. Утро началось для Клары медленно: в голове все бурлило, и она внимательно присматривалась к каждому движению товарок и сеньоры Эскривы, к каждому неожиданному звуку. Рано или поздно господин, должно быть, проснется и прикажет выставить ее вон. «Как ты могла так глупо поступить, – упрекнула она себя. – Шпионить за господином де Кастамаром. Это так на тебя не похоже».
Закончив с голубем, она принялась за скумбрию, которую нужно было отварить и законсервировать. Несмотря на ее опасение, донья Урсула так и не появилась. На самом деле за ней вообще никто не пришел. Было точно известно, что господин уже встал. Может быть, он забыл про то, что случилось ночью, в таком случае лучше было не попадаться ему на глаза. Время от времени сеньора Эскрива поглядывала на нее, недоумевая, отчего это она так все начищает. Она не преминула упрекнуть Клару в том, что та тратит на это слишком много времени, что, мол, если очень хочется, то пусть делает это потом. Как же донести до нее, что важно поддерживать чистоту в процессе готовки, а не после? Поэтому она продолжила наводить порядок, когда та не следила. Затем помогла Кармен дель Кастильо закончить суп для слуг из капусты с вареным яйцом и нутом. Как в любом уважающем себя благородном доме, а также при дворе, на кухне готовили два различных набора блюд: высокой кухни для господ и обычной – для слуг. Наконец она смогла присесть во время обеда прислуги, когда еду господам уже разнесли. Страх, сковывавший ее с самого утра, усилился, когда вошел дон Мелькиадес и любезно всем улыбнулся. Она улыбнулась в ответ и больше не смотрела в его сторону.
Прервавшись на небольшой послеобеденный разговор, кухонная прислуга занялась приготовлением полдника для господина. Именно тогда Элиса, горничная, с которой Клара сталкивалась несколько раз за последнее время, попросила добавки супа. Ей пришлось вместе с другими младшими горничными помогать сеньору Херардо Мартинесу, консьержу и начальнику хозяйственной службы. Так, ей вместе с дворниками и лакеями, отвечающими за ночные горшки, пришлось открыть несколько спален, нагреть их и привести в порядок. Поэтому девушка едва успела ухватить что-то из еды.
– Нечего тут корчить из себя неженку, – сказала ей сеньора Эскрива. – Можно подумать, тебе впервой пропускать обед из-за работы.
Кармен дель Кастильо молча покачала головой. Сеньора Эскрива недовольно фыркнула в ответ, и та отвернулась, будто бы ничего не произошло. Клара сказала себе, что не может потакать жестокости сеньоры Эскривы и молчанию остальных. Если ее уволят, то по крайней мере о ней останется добрая память. Она подождала, пока сеньора Эскрива и ее помощница, как обычно, отправились отдыхать, закончив готовить полдник, состоявший из свежеиспеченных булочек, кусочков фруктов и всевозможных фарфоровых чашечек с шоколадом для господина и его гостей. Они обе обычно исчезали с половины шестого до шести, чтобы передохнуть в комнатушке сеньоры Эскривы. Действительно, так и произошло. Пока посудомойки Мария и Эмилия мыли пол, выносили золу и готовили печи к ужину, Клара взяла немного горячего бульона, еще остававшегося в кастрюле, и тайком перелила его в миску. Потом, в тот момент, когда помощницы вышли во двор выливать грязную воду, спрятала его за сдвижной дверью своей каморки и, взяв Элису за руку, быстро сунула ей миску.
– Съешь в уборной.
Это помещение было устроено несколько лет назад, очевидно, по приказу господина герцога. Там безобразно воняло, зато ей никто не помешал бы.
– Большое спасибо, – ответила бедняжка, протягивая по возвращении пустую миску. – Я от голода чуть в обморок не упала.
Вскоре вернулись старшая повариха с помощницей и начали готовить вертела с домашней птицей и снимать шкуру с добытых на охоте двух взрослых зайцев и нескольких зайчат. Клара отправилась за разделочной доской, когда неожиданно донья Урсула вошла в кухню в сопровождении управляющего Андреса Могера, отвечающего за все обслуживание покоев господина, и Луиса Фернандеса, ответственного за буфет, которого она узнала, поскольку столкнулась с ним в день своего прибытия. Андрес Могер приветливо посмотрел на нее. Это был худощавый мужчина с темными кругами под глазами и слишком тонкой шеей для такой непропорционально большой головы. Ответственный за буфет же, невысокого роста, но широкий, как каштан, со сросшимися на переносице бровями, наоборот, улыбнулся ей несколько непристойно. У нее возникло ощущение, что лучше держаться от него подальше.
Не задумываясь, по привычке, она присела в глубоком реверансе, принятом у дам, и посудомойки засмеялись над ней. Бедный сеньор Могер, не ожидавший такого, в недоумении опустил глаза, а сеньор Фернандес c хохотом присоединился к смеющимся, согнувшись пополам, да так, что чуть не уронил обе тетрадки для записей, баночку чернил и перо, которые держал в руках. Сеньора Эскрива фыркнула позади, качая головой. Она собиралась что-то сказать, но хватило одного взгляда доньи Урсулы, чтобы весь смех и фырканье прекратились в ту же секунду. «Какой же ужас она им внушает, – отметила про себя Клара с некоторой долей восхищения. – Никто не осмеливается перечить, и меня это не удивляет». Экономка движением пальца приказала ей следовать за ней. Клара посмотрела на сеньору Эскриву в поисках подтверждения приказа, пытаясь соблюсти субординацию и не обидеть начальницу.
– Шевелись! Не видишь, тебя зовут?! – провизжала та не допускающим возражений тоном.
Донья Урсула направилась к выходу, и Клара, вытерев руки, с замирающим сердцем последовала за драконом вместе с обоими мужчинами. В этот момент она подумала, что наивно было предполагать, будто герцог может забыть о том, что произошло. Она только не понимала присутствия управляющего и ответственного за буфет. И удивилась, когда экономка направилась в противоположную от своего кабинета сторону, по коридору, который вел в кладовую.
– Признаю, что из-за твоего неожиданного появления у меня не было времени в достаточной мере ознакомиться с твоими рекомендательными письмами. Однако, тщательно изучив их и посмотрев, как ты записала меню, я вижу, что ты образованная девушка, – сказала донья Урсула.
Клара лишь кивнула. Они повернули за угол и пришли к двойным дверям кладовой, которые охранял мужчина средних лет, высокий, полный, с оспинами на лице. Глаза его были полузакрыты, но он моментально открыл их, услышав приближение экономки. Она пристально посмотрела на него своим хищным взглядом, и он тут же вытянулся в струнку, словно башни Алькасара.
– Сеньор Салес, – холодно сказала она ему. – Если я еще раз такое замечу, то можете собирать вещи.
Охранник в ужасе кивнул. Клара вошла следом за экономкой и оказалась в новом коридоре с высокими потолками, в который выходили три закрытые двери с табличками. В глубине помещения виднелась лестница. Она медленно шла, читая надписи на табличках. Первая дверь, темно-зеленая, вела в буфетную, где лежали все запасы мяса, яиц и рыбы; вторая – в погреб для овощей и зелени, а третья – в свечную, где хранились уголь, дрова, масло и жир для ламп. Клара посмотрела вглубь, на лестницу, и донья Урсула объяснила, что это черный ход в небольшой винный погреб господина, где хранились все сорта вин, включая те, которые кухонная прислуга использовала в приготовлении еды.
– Ты знакома с цифрами, считать умеешь? – спросила она.
Клара кивнула. Экономка с важным видом показала ей на двойную дверь.
– С настоящего момента у тебя будет еще одна обязанность. Хочу, чтобы ты помогала кладовщику. Знаешь, о чем я?
– Да, – ответила Клара.
При дворе короля один из главных поваров занимал должность кладовщика, одну из самых ответственных на кухне их величеств. Каждое утро кладовщик и заведующий буфетной заходили в кладовую и брали все необходимое для приготовления еды на день.
– Каждый раз, когда что-то берут для кухни, ты будешь все подробно заносить в этот учетный список. Твоя запись будет идти одновременно с той, которую уже делают присутствующий здесь ответственный за буфет и ответственный за пекарню и винный погреб, дон Эрбасио Гарсия, – объяснила она, пока ответственный за буфет показывал Кларе две тетрадки. – За эту работу будешь получать надбавку.
Клара снова кивнула, и сеньор Фернандес, похотливо улыбнувшись, начал объяснять и показывать, как ей следовало записывать количество бочонков сидра, маринованного мяса, рыбы в пряном соусе, бутылок красного и белого вина с указанием их происхождения (Малага или Вальдепеньяс), количество сыров, кровяных колбас, сахара в пакетиках по фунту, приправ, сколько и каких… Каждую вещь в отведенном для нее месте в каждой тетрадке: одной – для буфета, а второй – для пекарни и винного погреба.
– Ты должна не только подробно записывать все, что отпускается со склада, но и все новые поступления, особенно сейчас, когда из Мадрида должны доставить множество продуктов для ежегодного празднования в Кастамаре, – предупредила ее донья Урсула. – Каждый день, когда закончишь подсчеты, будешь отдавать эти тетрадки сеньору Фернандесу и сеньору Гарсии, чтобы они знали, сколько забрали на кухню. А на следующее утро будешь заходить к каждому из них в кабинет и снова брать эти тетрадки для ведения учета.
– Да, сеньора, спасибо за доверие, – ответила Клара, скрывая удивление и размышляя на будущее, как бы ей все устроить так, чтобы не оставаться с ответственным за буфет наедине.
Из этого следовало, что господин по какой-то непонятной причине еще не отдал распоряжения об ее увольнении. Она облегченно вздохнула, но тут дверь погреба открылась, и появился герцог с бутылкой красного вина вальдепеньяс. Клара тут же склонила голову и вместе со всеми приветствовала герцога, присев в реверансе. Господин, который даже не заметил ни ее, ни обоих мужчин, сразу же тепло и с уважением поздоровался с экономкой.
– А, сеньора Беренгер, вы здесь, – обратился он к ней по фамилии, как и полагалось. – Надеюсь, вы с сеньором Элькисой позаботились обо всем, что может понадобиться матушке и ее гостю.
– Комнаты должным образом подготовлены, ваша светлость. Кроме того, консьерж с помощниками уже доставили багаж в соответствующие покои. Также в полное распоряжение госпожи герцогини поступили камердинеры и горничные, – добавила донья Урсула.
– Превосходно.
