Диего кивнул, раздумывая над тем, не замышляют ли эти двое чего-нибудь. По их словам, они случайно познакомились в театре «Принц» после представления. Однако она не казалась ему девушкой, плетущей интриги, и к тому же он не понимал, что может связывать ее с таким человеком, как маркиз.
– Спасибо, брат, – ответил Диего и пришпорил коня, чтобы присоединиться к матушке и ее гостье.
Габриэль поскакал за ним, а он в последний раз бросил взгляд на то место, где девять лет назад погибла Альба. Он все еще не понимал, что тогда произошло. После скачки оба пустили коней шагом, она говорила о насущной необходимости перестроить все правое крыло дворца, а он с удивлением возражал, что не прошло и месяца после третьей реконструкции этого крыла, затеянной, чтобы привести его в соответствие с ее вкусом.
– Полностью. Оно мне вообще не нравится, – настаивала она.
– Альба, опять? – с некоторым раздражением спросил он. – Мне не нравится бросать деньги на ветер.
Но она горячо настаивала:
– Ты прав. Признаю. Все сделано так, как я хотела, но нужно переделать.
– Почему? – спросил он.
Она лукаво промолчала, давая понять, что что-то не договаривает. Ее лицо озарила улыбка, и она проронила слова, которые наполнили его ликованием: «Потому что комнаты слишком непритязательны для малыша». Он остановил лошадей, вопросительно посмотрел на нее, и хватило одного только блеска в ее глазах, чтобы понять все. Он сказал, что любит ее, неспеша подъехал к ней вплотную и поцеловал.
В это мгновение он с закрытыми глазами почувствовал, что губы жены резко оторвались от его губ. Открыв глаза, Диего обнаружил, что его собственный конь неожиданно встал на дыбы. Он поднялся на стременах, чтобы удержать его, и, переведя взгляд направо, увидел, как конь жены, точно так же взбрыкнув, падает назад вместе с ней. Альба, опытный ездок, пыталась удержать поводья и тоже встать в стременах, но не смогла. Ее лошадь буквально подпрыгнула в воздухе и упала назад. Видя, что животное падает на нее, она попыталась отпрыгнуть в сторону, но было слишком поздно, и она рухнула на землю. Конь всей тяжестью своего крупа и задних ног обрушился ей на грудь, как огромное кресло-качалка, вызвав страшный треск ломающихся костей. Удар был настолько сильным, что затряслась земля. Лошадь мгновенно поднялась на ноги и при этом раздробила наезднице еще больше костей, но Альба уже не издала ни звука. К тому моменту, как Диего наклонился над ней в попытке хоть чем-то помочь, дыхание ее стало почти незаметным, жизнь неслышно уходила из ее раздавленной груди.
Никто не понимал, почему животные так себя повели. Оба скакуна, его и Альбы, были близнецами, очень спокойными. Главный конюх Белисарио Кораль не смог объяснить их поведения. Он предположил, что лошадь могла испугаться змеи, возможно гадюки, которые часто встречаются в окрестностях Мадрида, или что ее укусило насекомое. Для Диего тогда это не имело значения. Похороны жены, его ангела, стали самой страшной болью из тех, что ему пришлось испытать за всю жизнь. Все это мрачное для него время он только и делал, что оплакивал гибель Альбы и своего нерожденного ребенка и с того злосчастного дня утешал себя лишь мыслью, что Альба осталась в Кастамаре и каким-то непостижимым образом, с небес, оберегает его и всех родных.
Диего остановил коня, охваченный мыслью, вызвавшей в нем жуткий страх. Что-то внутри него необъяснимым образом изменилось, и впервые за девять лет он почувствовал, что Альба уже давно покинула Кастамар. Он понял, что лишь он один и цепляется за прошлое.
Возвращались все вместе длинной дорогой. Он старался избегать взгляда, который украдкой бросала на него сеньорита Амелия, матушка расписывала достоинства имения, а Габриэль, как всегда, молчал, стараясь не привлекать внимания. В конюшне несколько старших грумов и старший помощник главного конюха придержали поводья, помогая им спешиться. Потом сеньорита Амелия оперлась на его руку, и они направились по узкой мощенной камнем дорожке к основному зданию.
– Не знаю, были ли вы когда-нибудь в наших краях, ваша светлость, – начала она. – Там так красиво.
– Честно говоря, у меня владения в Севилье, Малаге и Уэльве, а вот в Кадисе нет, – ответил он. – Возможно, стоит приобрести что-нибудь недалеко от усадьбы вашего отца, ведь слава о ее красоте достигает даже Мадрида.
Она на мгновение улыбнулась, но промолчала, и Диего показалось, что его вежливость пробудила в душе молодой женщины давно позабытую тревогу.
Они вошли в дом через главный вход и проследовали за сеньором Элькисой в салон, где к завтраку на кружевных скатертях, изготовленных на фабрике в Ла-Корунье, уже была расставлена превосходная посуда из керамики Талавера. Войдя, они ощутили запах поджаренного хлеба, консоме из птицы, свежих яиц, свежеиспеченных молочных булочек, сладких лепешек и салатов с растительным маслом, шоколада и различных видов бисквита, а также разную мясную нарезку, приготовленную мясником из иберийского хамона и свиной корейки в натуральной оболочке и без. Этот аромат вызвал множество всяких похвал. Маркиз, которому не терпелось сесть за стол, ждал их.
– Наконец вы здесь! – воскликнул он, коротко поздоровавшись с герцогиней, сеньоритой Амелией и герцогом и явно проигнорировав Габриэля. – Я уже боялся, что не устою перед благоуханием этих блюд и наброшусь на них.
Они уселись за стол, и Диего подал знак дворецкому, чтобы камердинеры под руководством управляющего подавали консоме. Когда подняли фарфоровую крышку супницы, Диего хватило нескольких секунд, чтобы убедиться, что непринужденная беседа за столом сошла на нет. Аромат нежного мяса птицы с тонкими ломтиками поджаренного хлеба, гвоздики и корицы смешался с запахом шоколада, молочных булочек и лепешек на растительном масле, вызывая тихие вздохи удовольствия. Диего заговорщически переглянулся с братом, который тихо засмеялся с другого конца стола. Попробовав консоме, матушка закрыла глаза и попыталась запомнить этот насыщенный вкус; сеньорита Амелия, рассыпаясь в похвалах, была вынуждена попробовать одну за другой несколько ложек, чтобы удержать во рту это сильное ощущение; маркиз продолжал смотреть на бульон с хмурым выражением на лице, не понимая, как обычный суп может обладать такой индивидуальностью.
– Дорогой друг, я вам завидую, – наконец произнес дон Энрике. – Несомненно, эти блюда созданы поваром, достигшим высочайшего мастерства в кулинарном искусстве.
– Сын мой, не отпускай его, – подытожила матушка, наслаждаясь очередной ложкой супа. – У этого повара завидный и уникальный талант.
Диего кивнул, как и все, наслаждаясь завтраком.
– Это женщина. И да, она определенно талантлива, – ответил он.
Снова воцарилась тишина, прерываемая вздохами, и к тому времени, как подали бисквиты, Диего снова подумал, что нашел настоящее сокровище в лице новой кухарки.
– Значит, это одаренная женщина, – сказала матушка. – Если она работает, то, как я понимаю, она не замужем.
– Верно, – сказал Диего. – Как мне сообщила сеньора Беренгер, она к тому же еще и грамотная.
– То есть умеет читать и писать? – недоверчиво уточнил маркиз.
Герцог лишь кивнул. Он наслаждался вкусом нежного, почти как крем, шоколада, в меру сладкого и с ноткой горечи, что создавало превосходное сочетание. Вскоре маркиз поднял свою чашку с шоколадом, доел молочную булочку и заявил, что иметь такую образованную кухарку – нечто из ряда вон выходящее.
– Как я понял, она владеет английским, французским и мертвыми языками, – ответил Диего.
– Боже правый… – произнес дон Энрике. – Неудивительно, что она не замужем, с такими-то достоинствами. Такая служанка должна быть невыносимой в супружестве.
Все кивнули на замечание маркиза, приняв его как должное. Но герцога в душе что-то обеспокоило. Возможно, образ этой нежной девушки совсем не соответствовал поспешному суждению дона Энрике. Конечно, нужно отдать должное словам маркиза. Девушке с таким образованием при жизни отца, способного обеспечить ее хорошим приданым, было бы легко найти мужа. Но после его смерти ее образованность превращалась в недостаток, поскольку просвещенная женщина, способная читать в оригинале английских эмпириков, таких как Локк и Бэкон, или французских рационалистов, как, например, Декарт, выставит дураком любого мужа. Если даже среди представителей знати встречались такие, которые побоялись бы взять в жены подобную женщину, то про мужчин из простого народа и говорить нечего: они с трудом могли прочитать даже королевский указ.
Дон Энрике был прав, но, несмотря на это, Диего поднял на мгновение взгляд и посмотрел на него несколько недовольно, слегка прикрыв глаза. Маркиз не обратил внимания. У герцога сложилось впечатление, что в этом легкомысленном замечании, с которым все согласились, был едва заметный оттенок высокомерия. Он почувствовал, что это начинает вызывать у него сильное раздражение и желание ответить не подобающим ситуации образом. Он сдержался и сосредоточился на бисквите. Матушка промокнула губы кружевной салфеткой и сказала, что ее удивляет, что такая девушка не нашла мужа, когда еще был жив ее отец.
– Разве она совсем не хочет детей? – спросила она под конец.
– Наверное, она не очень привлекательна или слишком стара, – предположил дон Энрике.
– Скорее наоборот, – немного резко ответил Диего и добавил больше для себя, но вслух: – Кухарка, которую можно назвать сеньоритой…
Его брат, заметивший, какое раздражение вызывает у Диего тон маркиза, сделал ему с противоположного конца стола знак не поддаваться чувствам. Однако мысли герцога были заняты уже не доном Энрике. С последней фразой к нему вернулось то открытое любопытство к Кларе Бельмонте, которое кипело в нем уже несколько дней. Вдруг он осознал, что эта девушка именно сеньорита из приличной семьи и мысль о том, что она работает на кухне, не укладывается у него в голове. До сих пор он не понимал, является это следствием ее бедственного положения или переизбытка воспитания. Диего без предупреждения поднялся из-за стола. Остальные от неожиданности едва успели встать, как того требовал этикет.
– Прошу меня извинить, – запоздало сказал он, когда уже шел в направлении кухни под изумленные взгляды гостей.
16 октября 1720 года, во время завтрака
Клара незаметно прищелкнула языком. Донья Урсула появилась, как раз когда перед кухонной дверью собралось большое количество слуг, привлеченных запахом из кухни. Суровым голосом экономка поинтересовалась, что это они все там стоят и вдыхают запахи блюд, которые им явно не суждено попробовать. Все попытались исчезнуть, но она, вопреки ожиданиям, их остановила и приказала войти в кухню.
– Как вы все знаете, вечером начинается ежегодное празднование в Кастамаре, и я надеюсь, что все пройдет безупречно, как этого хотела бы донья Альба, которая хоть и не с нами, но по-прежнему остается хозяйкой этого дома. Если я еще раз увижу кого-нибудь шатающимся без дела, последствия наступят незамедлительно. Полагаю, всем понятно. Идите, – подытожила экономка.
На этот раз не осталось никого, кто не имел отношения к кухне. Донья Урсула подождала, пока все разойдутся, и выразительно посмотрела на Клару, давая понять, что предупреждение касалось и ее тоже. Клара тем не менее заметила, что та продолжала непроизвольно вдыхать ароматы, заполнившие всю кухню и прилегающие коридоры. Как только экономка переступила через порог, посреди кухни появился господин герцог. Донья Урсула, очень удивившись его неожиданному появлению, присела в реверансе.
– Что угодно вашей светлости? – спросила она.
Клара, увидев его светлость прямо перед собой, тут же сделала реверанс, а ее примеру последовала и другая прислуга. Дон Диего проигнорировал ключницу и оставил ее вопрос без ответа.
– Как ваша рука, сеньорита Бельмонте? – поинтересовался он.
Клара, растерявшись и разволновавшись, пару секунд помедлила, а затем кивнула. Краем глаза она убедилась, что дверь на кухню приоткрыта и что экономка наблюдает за происходящим.
– Все в порядке, ваша светлость, благодарю за беспокойство, – ответила она рассеянно, однако заметив, что он обратился к ней на «вы».
Герцог смотрел на нее. Клара сглотнула, не зная, как себя вести и что говорить. Дону Диего, похоже, было все равно, даже если бы целый полк кухонных слуг стоял там и наблюдал за этой необычной сценой. Росалия, проснувшись, издала горловой звук и показала пальцем на его светлость из своего укрытия.
– Не беспокойтесь, господин, – сказала Клара, ожидая, что герцог рассердится. – Она на самом деле не понимает, что делает.
Дон Диего подошел к Росалии и нежно погладил ее по лицу.
– Как поживаешь, Росалия? – спросил он в ответ на ее улыбку. – Не волнуйтесь. Это дочь моей покойной кормилицы, к которой я был очень привязан.
Снова он обращался к ней как к сеньорите.
– Я этого не знала, ваша светлость, – ответила Клара, пытаясь взять себя в руки.
– Я спустился специально, чтобы увидеть вас… – начал герцог.
Прислуга на кухне замерла, склонив головы в присутствии господина, прижав подбородки к груди и лишь мельком переглядываясь. Клара зарделась и услышала, как за дверью донья Урсула напряженно сделала небольшой шаг в сторону кухни. Дон Диего подошел к Кларе и, как и раньше, поднял за подбородок. Она снова почувствовала аромат, который напомнил ей об отце, и мягкое прикосновение его пальцев к подбородку.
– …и задать один вопрос, – закончил он, пытаясь заглянуть ей в глаза.
Клара отвела взгляд на своих подчиненных, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Ее пылающие щеки свидетельствовали о том, как она смущена.
– Ваша светлость… – сказала она, глядя на кремовый жюстокор господина.
– Посмотрите на меня, – прямо приказал он.
Она подчинилась и различила в янтаре вокруг его зрачков оттенок грусти вместе с силой, которая, казалось, ничего не боится.
– Когда мы наслаждались вашими превосходными блюдами, возник интересный разговор.
– Слушаю, ваша светлость, – ответила она, прямо глядя ему в глаза и думая, что, несмотря на благопристойность, присущую ей как женщине, она не позволит робости взять над собой верх.
– Некоторым из нас показалось странным, что женщина с вашим образованием вместо того, чтобы удачно выйти замуж, зарабатывает на жизнь работой на кухне. Возникло даже предположение, что вы к этому и не стремитесь, – просто изложил он.
Клара сглотнула и ответила, хорошо взвешивая слова, чтобы точно донести свою мысль и не вызвать ошибочного толкования.
– Этого и близко нет в моих намерениях, ваша светлость. Достойно выйти замуж входит в мои планы, но вынуждена признаться, что готовить я люблю не меньше, чем жить полной жизнью. Поэтому я сообщила донье Урсуле, что ваша светлость удостоили меня чести, оказав такое доверие. На этой кухне я чувствую себя счастливой.
– Больше, чем если бы нашли хорошего мужа? – наморщил он от удивления брови, все еще удерживая ее за подбородок.
– Именно так.
Дон Диего еще больше нахмурился и отпустил ее.
– Как такое возможно? Разве не естественно для женщины желать выйти замуж и родить наследников?
Это больше походило на желание испытать ее, чем узнать ее мнение на этот счет.
– Именно так. Отец всегда учил меня, что так и должно быть, ваша светлость, – немного успокоилась она. – Но моя мать также учила, что у меня могут быть и другие стремления, кроме брака.
Среди слуг послышался легкий вздох, который не остался не замеченным ни ей, ни доном Диего. Клара обратила внимание, что глаза у слуг уже величиной с тарелку и, хотя они ничего не говорили, между ними мелькали недоуменные взгляды.
– Значит, я вынужден сделать вывод, что вы не желаете выходить замуж? – сказал герцог, не прекращая смотреть на нее.
Она не понимала, почему он прилюдно ее допрашивает, но не могла освободиться от притягательной силы его глаз. Она на мгновение опустила голову, а потом снова взглянула на герцога.
– Мне неизвестно, встречу ли я мужчину, способного вытерпеть такие мысли, которые считаются неподобающими для представительниц моего пола, ваша светлость, но когда я готовлю среди сажи и печей, то чувствую полное наслаждение, – объяснила она. – И… я уверена, что в браке я лишусь этой радости.
Тут герцог сделал нечто, что застало ее врасплох и вызвало еще больше удивленных взглядов среди всех слуг: он подошел к ней и решительно склонил голову, как сделал бы это перед какой-нибудь дамой.
– Не все мужчины одинаковы по твердости духа и силе воли. Я уверен, что в будущем вы непременно встретите кого-то, кто будет не только мириться с вашими мыслями, но и гордиться тем, что у его жены они есть, – сказал он с вежливым поклоном. – Сеньорита Бельмонте.
Она даже не смогла ответить ему, а лишь вместе с остальными сделала реверанс и, подняв голову, встретилась глазами с устрашающим и одновременно ошеломленным взглядом доньи Урсулы. Клара повернулась и с дрожью в коленях сосредоточилась на готовке. Краем глаза она видела, что дракон все еще стоит у двери, пытаясь понять, что происходит между ней и господином, на что у самой Клары не было ответа.
16 октября 1720 года, после завтрака
К тому времени, как Диего вернулся в столовую, маркиз уже закончил завтрак, матушка отдыхала в одном из кресел, а донья Амелия с Габриэлем беседовали в глубине зала о чем-то несущественном. Он сел на свое место, будто прошло всего несколько мгновений и разговор, который вынудил его спуститься на кухню, не закончен.
– Она любит готовить, поэтому и не выходит замуж, – сухо объяснил он маркизу.
Тот нахмурился, слегка изумленный, и дал понять, что поведение герцога выходит за рамки приличного и что он опоздал к разговору, который уже давно окончен. Матушка же быстро встретилась взглядом с маркизом, чтобы несколько снизить значимость слов своего сына.
– Друг мой, не хочу вас обидеть, но я и подумать не мог, что вы так серьезно воспримете эти малозначительные разговоры, – сказал дон Энрике с улыбкой.
Диего снова ощутил тот снисходительный тон, который заставил его притворно улыбнуться и всем своим видом смягчить напряжение, возникшее после его замечания. Похоже, у этого представителя знати особая способность использовать общественные нормы как тонкие шпильки, направленные против него лично. Возможно, первое впечатление, которое у него сложилось в первый день их знакомства, было не таким уж и ошибочным. Он взял себя в руки и не моргая посмотрел на маркиза. Тот в ответ посмотрел на него, и именно в этот момент Диего явно разглядел опасный блеск, скрытый за этой поддельной улыбкой. Матушка улыбнулась ему и закончила мысль дона Энрике:
– Дон Энрике хочет сказать, что не важно, что думает кухарка, сын мой, – уточнила она с другого конца зала.
– Конечно, – ответил он.
Маркиз лишь задержал на нем взгляд еще на несколько мгновений, а потом подошел к донье Мерседес. Она, такая же отстраненная, как и остальные, улыбнулась и предложила ему сыграть в шашки. Диего протянул руку к чашке шоколада, размышляя над тем, что, возможно, тонкие колкости дона Энрике имели какую-то цель, а не были просто естественным проявлением его сути. Безупречная улыбка маркиза свидетельствовала о полнейшем отсутствии страха. Однако, похоже, тот и не подозревал, что будит спящего в герцоге зверя, который, если так дальше пойдет, вырвется наружу и уж точно не придется ему по вкусу.
11
16 октября 1720 года, позднее утро
Эрнальдо услышал стук в дверь и сонно открыл глаза. Он решил, что это вернулась его дочь Адела, ходившая за покупками на Пласа-де-ла-Себада, пока он спал. Он недовольно приподнялся на тюфяке и обнаружил, что разведенный накануне огонь в очаге едва теплится. Должно быть, уже наступил полдень, поскольку сквозь ставни лачуги проникали кривые лучи света и освещали висящие в воздухе частицы пыли. В дверь постучали еще раз, и он, натянув потертые кожаные штаны и сапоги, вынул из ножен шпагу, подарок господина, и схватил острый нож. Мадрид был небезопасным местом, особенно для таких, как он, которые стольким несчастным устроили встречу с Создателем. Не хватало еще, чтобы заявился чей-нибудь брат или родственник с целью отомстить. Эрнальдо давно смирился с мыслью, что однажды умрет именно так, это были издержки его ремесла. Он поднялся без рубашки, с голым, покрытым шрамами торсом и прокричал, что если там не прекратят дубасить в дверь, то он выйдет и перережет горло тому, кто это делает. Кто бы ни был снаружи, он воспринял его угрозу всерьез.
– Кто там? – спросил он, подходя к двери.
– Посылка, – раздался мальчишеский голос.
Он чуть приоткрыл дверь, заблокировав ее изнутри ногой на случай проблем. На лестничной площадке стоял мальчишка лет двенадцати.
– Вот, пжалте, – сказал он и протянул маленький предмет, завернутый в тряпку. – Левша сказал, что бут вас ждать в «Эль Сагуане», штоп забрать свою долю.
Эрнальдо забрал посылку и отпустил парнишку. Потом убедился, что дверь закрыта, и развернул тряпку. Оказавшийся там металлический ключ, не имеющий абсолютно никакой ценности, вызвал у него улыбку. Это означало добрые вести для его господина, дона Энрике де Арконы. Он давал маркизу свободу действий внутри Кастамара. Эрнальдо вздохнул и стал одеваться. Добыть ключ было первым из поручений Энрике. Второе ему предстояло выполнить сегодня утром, и оно подразумевало участие доньи Соль Монтихос, женщины, с которой нужно держать ухо востро.
С давних пор донья Соль, тоже маркиза, была выгодным союзником господина де Арконы, и тот попросил у нее некоторого содействия. Эрнальдо не знал деталей этой просьбы, ему было доподлинно известно лишь то, что донья Соль будет приглашена вместе с мужем на дружеский ужин в Кастамаре сегодня вечером и что это соответствует планам дона Энрике. Она же просила дать ей пару дней, чтобы подумать о цене за свою услугу. Он даже не представлял, что бы это могло быть. Донья Соль Монтихос была дьявольски опасной женщиной: выйдя замуж за человека на двадцать лет ее старше, она была жадной до плотских утех и коварной, как змея. Наконец накануне вечером ему доставили записку от маркиза, который утверждал, что донья Соль определилась с тем, что она хочет взамен. Эрнальдо, едва научившемуся читать и писать у местных священников, стоило большого труда распутывать изящные хитросплетения в речи маркиза, поэтому иногда он умолял того выражаться попроще. Через некоторое время, перечитав послание несколько раз, он понял приказ. Утром он должен был навестить маркизу и узнать, чего она хочет.
Эрнальдо убрал шпагу в ножны, поправил кожаный колет[32] и спрятал за спину «бискайца»[33] на случай, если придется быстро им воспользоваться. Он, всю жизнь прослуживший в терциях, закаленных в европейских битвах при Карле II Зачарованном[34], тогдашнем короле Испании, которая, истекая кровью, уступала французам свою уже жалкую гегемонию, знал, что в поединке нет места чести, что все решает вульгарная дестреза[35]; уловки, усвоенные на войне и в стычках в ночных переулках, когда за несколько реалов сводят счеты с каким-нибудь бедолагой, бросив ему шляпу в лицо, чтобы тут же проткнуть его клинком. Главное было лишь действовать быстро и наверняка, особенно если попадался кто-то, промышляющий тем же. Для этого пользовались одной из многочисленных уловок, как, например, поворот, когда клинком отводят прямой удар противника, поднимают его шпагу над плечом, чтобы быстро повернуться и как можно скорее нанести смертельный удар. Так удавалось спасти свою шкуру.
Именно благодаря этому опыту, который не даст ни один наставник, Эрнальдо научился чуять внутренний страх людей. Он считал, что этот страх, поселившийся у многих в душе, и есть отражение того, что происходит в Испании. От былого могущества остался только фасад. Самая большая империя в Европе превратилась в марионетку Франции. «Черт побери! Полжизни сражаться с галлами, чтобы сейчас они стали твоими хозяевами». Поэтому, когда ставленник Версаля приказал пятнадцать лет назад распустить терции, несчастный понял, что его жизнь окончена. Демобилизованный, сорока с лишним лет, он только и умел, что продавать свое мастерское владение шпагой в интересах бездушных людей за несколько биллонных реалов. Очень скоро он очутился в севильской тюрьме и был приговорен к повешению за то, что выпустил кишки двум привратникам и одному альгвасилу[36] при ставшей роковой для них встрече на постоялом дворе в местечке Тресагуас.
Эрнальдо поднял маленький стакан самогона и опорожнил его одним глотком, наслаждаясь вызванным напитком чувством жжения, которое напоминало, что он все еще жив. Воспоминания вернули его в ту забытую богом дыру, где после года побоев и унижений со стороны тюремщиков, когда он уже смирился с тем, что умрет через повешение и описается в предсмертных судорогах, появился знатный господин, прогуливающийся в сопровождении тюремщика по галерее вдоль камер, как будто он находился в мадридском Алькасаре. Его парфюм немного разбавлял концентрацию зловонных испарений тюрьмы. Господин остановился перед Эрнальдо.
– Этот, – сказал тюремщик, указывая на узника. – Завтра его ведут на эшафот.
Эрнальдо на мгновение поднял взгляд, и господин, зажав нос платком, внимательно на него посмотрел.
