Девушка, слыша чертыхания лакеев и помощников по кухне, начала сомневаться. Клара почувствовала, что силы ее покидают, и, чтобы никто не заметил, прислонилась к внешней стене патио. Росалия поднялась еще на несколько шагов.
– Но ведь я умею летать…
Клара попыталась закричать, но это оказалось бесполезным: силы ее покинули, и ей пришлось схватиться за стену, чтобы не потерять сознание. Росалия, едва втискивая пальцы ног в щели между блоками каменной опоры сарая, продолжала подниматься. Посудомойки и Кармен дель Кастильо голосили внутри кухни. Неожиданно дверь, в которую Клара отчаянно стучала в день своего приезда в Кастамар, открылась. Оттуда появилась Элиса Коста, пробежала через патио и очутилась прямо под Росалией.
– Спускайся немедленно! – решительно скомандовала она девушке, показывая рукой вниз на землю.
Росалия начала спускаться и уже внизу безутешно разрыдалась.
– Мы тебе тысячу раз говорили, чтобы ты не поднималась туда, что ты упадешь, – сказала Элиса, проходя с Росалией мимо Клары.
Клара, как смогла, подавила стон, вырывающийся сквозь приступ тошноты. Нужно было войти и сделать вид, будто ничего не произошло, но она не могла даже пошевелиться. Элиса повернулась к ней и задержалась на пару секунд, видя, как она прижалась к дверному косяку с полными ужаса глазами. Горничная не поняла, что с Кларой, но взяла Росалию за руку и отвела на кухню. Клара закусила губы, но тошнота усиливалась, и она не могла унять непроизвольную дрожь в теле. Вот-вот все заметят. Она отвела взгляд и увидела, что Элиса задержалась у порога калитки, прикрывая ее. Она закрыла глаза и, словно слепая, потянулась и схватила Элису за руку, которую та крепко сжала. Клара старалась не смотреть на патио, готовое, казалось, поглотить ее, и позволила подруге медленно отвести ее назад. Уже на кухне Элиса обняла ее и сказала, что Росалии ничего не угрожает и что не нужно за нее волноваться. Клара, опираясь на ее плечо, поняла, что та дает ей время прийти в себя. Она открыла глаза уже в безопасности среди плит и отошла от Элисы, поблагодарив ее. Прислуга как ни в чем не бывало вернулась к своим делам, и Клара отерла холодный пот льняным платком. Придя в себя, она подошла к Росалии, которая сжалась в комок в дальнем углу, и отругала ее.
– Я умею летать, – говорила та и сосала палец.
– Не умеешь! Понятно? Не умеешь! – не выдержала Клара. – Вот и не пытайся больше! Никогда!
– Время от времени ей взбредает в голову забраться наверх, – объяснила Элиса. – Это не впервые.
Клара кивнула.
– Спасибо, – повторила она, снова взяв Элису за руку.
Элиса помотала головой – мол, не стоит благодарности – и ушла в веселом расположении духа. Клара вернулась к своим меню, не сводя глаз с Росалии, которая вскоре заснула, посапывая. Следовало внимательнее за ней следить. Если по ее недосмотру с бедняжкой бы что-нибудь произошло, то она бы себе этого не простила, а кроме того, донья Урсула воспользовалась бы этим, чтобы выгнать ее из Кастамара за недостаточную заботу о девушке.
10
16 октября 1720 года, перед завтраком
Диего отправился показывать сеньорите Амелии поместье. Это была идея матушки, которую поддержал Габриэль, а маркиз отказался, поскольку нужно было рано вставать. Альфредо и Франсиско на рассвете уехали по делам в Мадрид и не собирались возвращаться до ужина. Выполняя роль гостеприимного хозяина, он выбрал лесной участок, куда обычно ездил верхом с Альбой в поисках уединения в такие утренние часы, как сейчас, вплоть до наступления зимы. Пока Габриэль и матушка объясняли сеньорите Амелии достоинства своих садков для рыб, он, влекомый воспоминаниями, решил поскакать вперед. Диего потрепал по шее скакуна, на котором раньше ездила его супруга, и помчался до кромки леса, находя определенное удовольствие в одиночестве. Миновав дубовую рощу и оставив справа часовню с фамильным склепом, герцог направился к берегу ручья Кабесерас. Каждый раз, оказываясь в этом удаленном от герцогского дома уголке, он вспоминал тот день, который изменил все.
Тем утром девять лет назад Диего встал рано, поскольку королева Мария Луиза устраивала небольшую трапезу с горячим шоколадом и сладостями. Альфредо и Франсиско накануне сообщили, что будут там его ждать. И вот, сидя втроем в одном из освещенных солнцем патио дворца Буэн-Ретиро[29 - Буэн-Ретиро – несохранившийся королевский дворец близ Мадрида, построенный в начале XVII века. Разрушен в 1808 году во время наступления французской армии на Мадрид.], они разговаривали о политике того времени и о ходе войны; тогда все, казалось, идет к победе. Тут в патио появилась Альба, роскошная в своем голубом наряде из баскиньи[30 - Верхняя широкая юбка в пышную складку с оборкой по низу.] и жакета с золотой вышивкой. Высоко собранные волосы подчеркивали тонкую изящную шею, а приподнятая вуаль закрывала часть лица и огромные голубые глаза. Она прошла мимо представителей знати, останавливаясь, чтобы поздороваться, и непроизвольно вызывая большой интерес, будто бы в патио вышла сама королева.
Франсиско и Альфредо поздоровались с ней, а она, кокетливо позволив им помочь ей устроиться, развернула инкрустированный перламутром веер. Затем с обезоруживающей улыбкой, которая могла положить конец любой империи, сделала вид, что рассержена, и во всеуслышание упрекнула Диего в том, что он оставил ее одну, беззащитную, совершенно забыв об утренней верховой прогулке. Альфредо улыбнулся, предрекая, что непобедимой армаде Диего настал конец еще до начала сражения.
– У меня никогда не было шансов на победу, – ответил тот.
Попрощавшись с друзьями и покинув Буэн-Ретиро, он вернулся в Кастамар вместе с Альбой, которая мило щебетала о его дерзости и о том, какое страшное наказание его за это ждет. Диего засмеялся сейчас от этого воспоминания. Для Альбы жизнь была сплошным удовольствием. Она обожала скакать на лошади, танцевать, читать, петь, играть на клавесине, смеяться, а больше всего – путешествовать. До замужества она уже успела объездить всю Европу. Но война разрушила ее мечты, и она в последние годы чувствовала себя в заточении.
– Да когда же это все закончится! – как-то посетовала она. – Что ж эти каталонцы никак не сдадутся…
– Они не только не собираются этого делать, но и будут биться до последнего, – ответил он.
Так и получилось. Доказательством тому стала осада Кардоны[31 - Кардона – город в Каталонии, примерно в 90 км к северо-западу от Барселоны.], которую так и не удалось захватить войскам Бурбонов. Крепость сложила оружие только в конце войны, когда Барселона пала под ударами собственных войск. Диего вынужден был признать мужество каталонского народа, которое вызывало заслуженное уважение. Альбу, напротив, война раздражала. Она ненавидела насилие, оно казалось ей чем-то из мира животных, а не людей. Кроме того, по ее мнению, браться можно было лишь за те проблемы, которые могли быть решены, да и то в течение какого-то ограниченного времени. А от остальных следовало отказаться как можно быстрее, признав свое поражение.
Диего углубился в лес, где росли каштаны и дубы, и пустил коня шагом по тропинке, по которой они обычно вместе прогуливались. Потом поднялся по небольшому склону оврага и наверху привстал в стременах, наслаждаясь пейзажем. Под сводами этой огромной рощи, где было слышно, как быстро бежит ручей Кабесерас к реке Мансанарес, он подошел еще ближе к тому месту, где потерял жену. Они оказались там после скачки наперегонки, в которой она, как всегда, победила. Ставкой было празднование ее дня рождения, хотя не имело значения, кто победит. «Боже правый, если бы так было все эти годы», – сказал он себе, грустно улыбаясь. Он вспомнил, как она улыбнулась со своей особенной искренностью и поцеловала его, зная, что победит в любой возможной ситуации.
– Мне кажется, вам ее не хватает, – услышал он женский голос, который обрубил на корню его пьяняще-ранящие воспоминания.
Конь мотнул головой, и Диего, повернувшись, увидел сеньориту Амелию. Он отметил ее тонкую кожу и приятные черты, ее изящные губы и прямой точеный нос, который придавал четкость немного заостренному лицу. Она приближалась на одной из лошадей из конюшни Кастамара. Герцог приветствовал ее кивком головы и по голосам, доносившимся из-за деревьев, догадался, что матушка и брат где-то рядом.
– Очень. Мы с Альбой были невероятно близки, мы знали друг друга с детства. Ее придавило этим конем, – уточнил Диего, погладив золотую гриву своего скакуна.
Девушка немного помолчала, выразительно глядя на него и будто пытаясь мысленно сказать, что все понимает и сожалеет о его утрате. Диего ответил ей простым, ясным взглядом, давая понять, что не нуждается в ее утешении. Сеньорита Амелия прервала молчание, переведя взгляд на коня Диего.
– Многие бы его убили.
Он со вздохом улыбнулся.
– Конь не виноват. Его словно что-то напугало… А я не смог этого предотвратить, – сухо закончил он.
Амелия подъехала ближе и, наклонившись в седле, положила свою руку на его. Диего заметил это и посмотрел ей в глаза. Прикосновение женской кожи, такой как у сеньориты Амелии, было приятным, и он отметил про себя, что прошло уже столько времени, что он почти позабыл это приятное ощущение.
– Вам, должно быть, очень больно, – прошептала Амелия.
– Это не имеет значения, – ответил Диего, несколько резко убирая руку.
– Конечно, имеет, дон Диего, – сказала она, снова беря его за руку.
Он посмотрел на нее, пытаясь понять, искренне ли это выражение сочувствия по отношению к нему, или же за этим кроится что-то иное. Вероятно, и то и другое одновременно. Было в ней что-то такое, что выдавало в ней уже не ту наивную нежную девушку, с которой он познакомился много лет назад… Возможно, взгляд у нее стал более тяжелым, с долей жестокости, свойственной людям, прошедшим через множество жизненных испытаний. Они некоторое время помолчали, пока с другой стороны снова не послышались голоса матушки и Габриэля, которые их разыскивали.
– Вот вы где. Пойдемте, дорогая Амелия. Я покажу вам один из красивейших видов на Кастамар, – сказала матушка, элегантно держась в дамском седле.
Сеньорита Амелия бросила на Диего последний взгляд.
– Если позволите… – сказала она и забрала руку, невинно приласкав его.
Потом она направилась к ожидавшей ее верхом донье Мерседес, и Диего вежливо попрощался, пока Габриэль медленно направлялся к нему. Брат остановился и глянул через плечо, на достаточном ли расстоянии находятся матушка с сеньоритой Кастро.
– Осторожнее с ней, – сказал Габриэль, недоверчиво поглядывая на них. – Это не та милая девушка, которую мы когда-то знали. Вчера я видел ее возле дона Энрике де Арконы. Они шептались.
Диего кивнул, раздумывая над тем, не замышляют ли эти двое чего-нибудь. По их словам, они случайно познакомились в театре «Принц» после представления. Однако она не казалась ему девушкой, плетущей интриги, и к тому же он не понимал, что может связывать ее с таким человеком, как маркиз.
– Спасибо, брат, – ответил Диего и пришпорил коня, чтобы присоединиться к матушке и ее гостье.
Габриэль поскакал за ним, а он в последний раз бросил взгляд на то место, где девять лет назад погибла Альба. Он все еще не понимал, что тогда произошло. После скачки оба пустили коней шагом, она говорила о насущной необходимости перестроить все правое крыло дворца, а он с удивлением возражал, что не прошло и месяца после третьей реконструкции этого крыла, затеянной, чтобы привести его в соответствие с ее вкусом.
– Полностью. Оно мне вообще не нравится, – настаивала она.
– Альба, опять? – с некоторым раздражением спросил он. – Мне не нравится бросать деньги на ветер.
Но она горячо настаивала:
– Ты прав. Признаю. Все сделано так, как я хотела, но нужно переделать.
– Почему? – спросил он.
Она лукаво промолчала, давая понять, что что-то не договаривает. Ее лицо озарила улыбка, и она проронила слова, которые наполнили его ликованием: «Потому что комнаты слишком непритязательны для малыша». Он остановил лошадей, вопросительно посмотрел на нее, и хватило одного только блеска в ее глазах, чтобы понять все. Он сказал, что любит ее, неспеша подъехал к ней вплотную и поцеловал.
В это мгновение он с закрытыми глазами почувствовал, что губы жены резко оторвались от его губ. Открыв глаза, Диего обнаружил, что его собственный конь неожиданно встал на дыбы. Он поднялся на стременах, чтобы удержать его, и, переведя взгляд направо, увидел, как конь жены, точно так же взбрыкнув, падает назад вместе с ней. Альба, опытный ездок, пыталась удержать поводья и тоже встать в стременах, но не смогла. Ее лошадь буквально подпрыгнула в воздухе и упала назад. Видя, что животное падает на нее, она попыталась отпрыгнуть в сторону, но было слишком поздно, и она рухнула на землю. Конь всей тяжестью своего крупа и задних ног обрушился ей на грудь, как огромное кресло-качалка, вызвав страшный треск ломающихся костей. Удар был настолько сильным, что затряслась земля. Лошадь мгновенно поднялась на ноги и при этом раздробила наезднице еще больше костей, но Альба уже не издала ни звука. К тому моменту, как Диего наклонился над ней в попытке хоть чем-то помочь, дыхание ее стало почти незаметным, жизнь неслышно уходила из ее раздавленной груди.
Никто не понимал, почему животные так себя повели. Оба скакуна, его и Альбы, были близнецами, очень спокойными. Главный конюх Белисарио Кораль не смог объяснить их поведения. Он предположил, что лошадь могла испугаться змеи, возможно гадюки, которые часто встречаются в окрестностях Мадрида, или что ее укусило насекомое. Для Диего тогда это не имело значения. Похороны жены, его ангела, стали самой страшной болью из тех, что ему пришлось испытать за всю жизнь. Все это мрачное для него время он только и делал, что оплакивал гибель Альбы и своего нерожденного ребенка и с того злосчастного дня утешал себя лишь мыслью, что Альба осталась в Кастамаре и каким-то непостижимым образом, с небес, оберегает его и всех родных.
Диего остановил коня, охваченный мыслью, вызвавшей в нем жуткий страх. Что-то внутри него необъяснимым образом изменилось, и впервые за девять лет он почувствовал, что Альба уже давно покинула Кастамар. Он понял, что лишь он один и цепляется за прошлое.
Возвращались все вместе длинной дорогой. Он старался избегать взгляда, который украдкой бросала на него сеньорита Амелия, матушка расписывала достоинства имения, а Габриэль, как всегда, молчал, стараясь не привлекать внимания. В конюшне несколько старших грумов и старший помощник главного конюха придержали поводья, помогая им спешиться. Потом сеньорита Амелия оперлась на его руку, и они направились по узкой мощенной камнем дорожке к основному зданию.
– Не знаю, были ли вы когда-нибудь в наших краях, ваша светлость, – начала она. – Там так красиво.
– Честно говоря, у меня владения в Севилье, Малаге и Уэльве, а вот в Кадисе нет, – ответил он. – Возможно, стоит приобрести что-нибудь недалеко от усадьбы вашего отца, ведь слава о ее красоте достигает даже Мадрида.
Она на мгновение улыбнулась, но промолчала, и Диего показалось, что его вежливость пробудила в душе молодой женщины давно позабытую тревогу.
Они вошли в дом через главный вход и проследовали за сеньором Элькисой в салон, где к завтраку на кружевных скатертях, изготовленных на фабрике в Ла-Корунье, уже была расставлена превосходная посуда из керамики Талавера. Войдя, они ощутили запах поджаренного хлеба, консоме из птицы, свежих яиц, свежеиспеченных молочных булочек, сладких лепешек и салатов с растительным маслом, шоколада и различных видов бисквита, а также разную мясную нарезку, приготовленную мясником из иберийского хамона и свиной корейки в натуральной оболочке и без. Этот аромат вызвал множество всяких похвал. Маркиз, которому не терпелось сесть за стол, ждал их.
– Наконец вы здесь! – воскликнул он, коротко поздоровавшись с герцогиней, сеньоритой Амелией и герцогом и явно проигнорировав Габриэля. – Я уже боялся, что не устою перед благоуханием этих блюд и наброшусь на них.
Они уселись за стол, и Диего подал знак дворецкому, чтобы камердинеры под руководством управляющего подавали консоме. Когда подняли фарфоровую крышку супницы, Диего хватило нескольких секунд, чтобы убедиться, что непринужденная беседа за столом сошла на нет. Аромат нежного мяса птицы с тонкими ломтиками поджаренного хлеба, гвоздики и корицы смешался с запахом шоколада, молочных булочек и лепешек на растительном масле, вызывая тихие вздохи удовольствия. Диего заговорщически переглянулся с братом, который тихо засмеялся с другого конца стола. Попробовав консоме, матушка закрыла глаза и попыталась запомнить этот насыщенный вкус; сеньорита Амелия, рассыпаясь в похвалах, была вынуждена попробовать одну за другой несколько ложек, чтобы удержать во рту это сильное ощущение; маркиз продолжал смотреть на бульон с хмурым выражением на лице, не понимая, как обычный суп может обладать такой индивидуальностью.
– Дорогой друг, я вам завидую, – наконец произнес дон Энрике. – Несомненно, эти блюда созданы поваром, достигшим высочайшего мастерства в кулинарном искусстве.
– Сын мой, не отпускай его, – подытожила матушка, наслаждаясь очередной ложкой супа. – У этого повара завидный и уникальный талант.
Диего кивнул, как и все, наслаждаясь завтраком.
– Это женщина. И да, она определенно талантлива, – ответил он.
Снова воцарилась тишина, прерываемая вздохами, и к тому времени, как подали бисквиты, Диего снова подумал, что нашел настоящее сокровище в лице новой кухарки.
– Значит, это одаренная женщина, – сказала матушка. – Если она работает, то, как я понимаю, она не замужем.
– Верно, – сказал Диего. – Как мне сообщила сеньора Беренгер, она к тому же еще и грамотная.
– То есть умеет читать и писать? – недоверчиво уточнил маркиз.
Герцог лишь кивнул. Он наслаждался вкусом нежного, почти как крем, шоколада, в меру сладкого и с ноткой горечи, что создавало превосходное сочетание. Вскоре маркиз поднял свою чашку с шоколадом, доел молочную булочку и заявил, что иметь такую образованную кухарку – нечто из ряда вон выходящее.
– Как я понял, она владеет английским, французским и мертвыми языками, – ответил Диего.
– Боже правый… – произнес дон Энрике. – Неудивительно, что она не замужем, с такими-то достоинствами. Такая служанка должна быть невыносимой в супружестве.
Все кивнули на замечание маркиза, приняв его как должное. Но герцога в душе что-то обеспокоило. Возможно, образ этой нежной девушки совсем не соответствовал поспешному суждению дона Энрике. Конечно, нужно отдать должное словам маркиза. Девушке с таким образованием при жизни отца, способного обеспечить ее хорошим приданым, было бы легко найти мужа. Но после его смерти ее образованность превращалась в недостаток, поскольку просвещенная женщина, способная читать в оригинале английских эмпириков, таких как Локк и Бэкон, или французских рационалистов, как, например, Декарт, выставит дураком любого мужа. Если даже среди представителей знати встречались такие, которые побоялись бы взять в жены подобную женщину, то про мужчин из простого народа и говорить нечего: они с трудом могли прочитать даже королевский указ.
Дон Энрике был прав, но, несмотря на это, Диего поднял на мгновение взгляд и посмотрел на него несколько недовольно, слегка прикрыв глаза. Маркиз не обратил внимания. У герцога сложилось впечатление, что в этом легкомысленном замечании, с которым все согласились, был едва заметный оттенок высокомерия. Он почувствовал, что это начинает вызывать у него сильное раздражение и желание ответить не подобающим ситуации образом. Он сдержался и сосредоточился на бисквите. Матушка промокнула губы кружевной салфеткой и сказала, что ее удивляет, что такая девушка не нашла мужа, когда еще был жив ее отец.
– Разве она совсем не хочет детей? – спросила она под конец.
– Наверное, она не очень привлекательна или слишком стара, – предположил дон Энрике.
– Скорее наоборот, – немного резко ответил Диего и добавил больше для себя, но вслух: – Кухарка, которую можно назвать сеньоритой…
Его брат, заметивший, какое раздражение вызывает у Диего тон маркиза, сделал ему с противоположного конца стола знак не поддаваться чувствам. Однако мысли герцога были заняты уже не доном Энрике. С последней фразой к нему вернулось то открытое любопытство к Кларе Бельмонте, которое кипело в нем уже несколько дней. Вдруг он осознал, что эта девушка именно сеньорита из приличной семьи и мысль о том, что она работает на кухне, не укладывается у него в голове. До сих пор он не понимал, является это следствием ее бедственного положения или переизбытка воспитания. Диего без предупреждения поднялся из-за стола. Остальные от неожиданности едва успели встать, как того требовал этикет.
– Прошу меня извинить, – запоздало сказал он, когда уже шел в направлении кухни под изумленные взгляды гостей.
16 октября 1720 года, во время завтрака
Клара незаметно прищелкнула языком. Донья Урсула появилась, как раз когда перед кухонной дверью собралось большое количество слуг, привлеченных запахом из кухни. Суровым голосом экономка поинтересовалась, что это они все там стоят и вдыхают запахи блюд, которые им явно не суждено попробовать. Все попытались исчезнуть, но она, вопреки ожиданиям, их остановила и приказала войти в кухню.
– Как вы все знаете, вечером начинается ежегодное празднование в Кастамаре, и я надеюсь, что все пройдет безупречно, как этого хотела бы донья Альба, которая хоть и не с нами, но по-прежнему остается хозяйкой этого дома. Если я еще раз увижу кого-нибудь шатающимся без дела, последствия наступят незамедлительно. Полагаю, всем понятно. Идите, – подытожила экономка.
На этот раз не осталось никого, кто не имел отношения к кухне. Донья Урсула подождала, пока все разойдутся, и выразительно посмотрела на Клару, давая понять, что предупреждение касалось и ее тоже. Клара тем не менее заметила, что та продолжала непроизвольно вдыхать ароматы, заполнившие всю кухню и прилегающие коридоры. Как только экономка переступила через порог, посреди кухни появился господин герцог. Донья Урсула, очень удивившись его неожиданному появлению, присела в реверансе.
– Что угодно вашей светлости? – спросила она.
Клара, увидев его светлость прямо перед собой, тут же сделала реверанс, а ее примеру последовала и другая прислуга. Дон Диего проигнорировал ключницу и оставил ее вопрос без ответа.
– Как ваша рука, сеньорита Бельмонте? – поинтересовался он.
Клара, растерявшись и разволновавшись, пару секунд помедлила, а затем кивнула. Краем глаза она убедилась, что дверь на кухню приоткрыта и что экономка наблюдает за происходящим.
– Все в порядке, ваша светлость, благодарю за беспокойство, – ответила она рассеянно, однако заметив, что он обратился к ней на «вы».
Герцог смотрел на нее. Клара сглотнула, не зная, как себя вести и что говорить. Дону Диего, похоже, было все равно, даже если бы целый полк кухонных слуг стоял там и наблюдал за этой необычной сценой. Росалия, проснувшись, издала горловой звук и показала пальцем на его светлость из своего укрытия.
– Не беспокойтесь, господин, – сказала Клара, ожидая, что герцог рассердится. – Она на самом деле не понимает, что делает.
Дон Диего подошел к Росалии и нежно погладил ее по лицу.
– Как поживаешь, Росалия? – спросил он в ответ на ее улыбку. – Не волнуйтесь. Это дочь моей покойной кормилицы, к которой я был очень привязан.
Снова он обращался к ней как к сеньорите.
– Я этого не знала, ваша светлость, – ответила Клара, пытаясь взять себя в руки.
– Я спустился специально, чтобы увидеть вас… – начал герцог.
Прислуга на кухне замерла, склонив головы в присутствии господина, прижав подбородки к груди и лишь мельком переглядываясь. Клара зарделась и услышала, как за дверью донья Урсула напряженно сделала небольшой шаг в сторону кухни. Дон Диего подошел к Кларе и, как и раньше, поднял за подбородок. Она снова почувствовала аромат, который напомнил ей об отце, и мягкое прикосновение его пальцев к подбородку.
– …и задать один вопрос, – закончил он, пытаясь заглянуть ей в глаза.
Клара отвела взгляд на своих подчиненных, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Ее пылающие щеки свидетельствовали о том, как она смущена.
– Ваша светлость… – сказала она, глядя на кремовый жюстокор господина.
