Улыбка заплясала на ее лице. Со спокойной душой Чони направилась на курсы. Рано убегающее за горизонт зимнее солнце окрасило Хэхвадон ярко-оранжевым закатным светом.
Бип-бип.
Сигнал клаксона грузовика прозвучал так мягко, словно Ынсок вложил в него всю свою искренность и уважение.
Чони обернулась.
– Чони!.. – раздалось из открывшегося окна.
– Здравствуйте.
– Сегодня суббота, а вы на занятия? Подбросить? Я уже закончил с доставкой.
Всего какие-то пара фраз, но Ынсок произносил их с паузами, словно каждое слово давалось ему с трудом.
– Нет, спасибо, – на удивление резко оборвала его Чони.
– Грузовик не такой неудобный, каким кажется. Садитесь. У меня тут мандаринки есть. – Сущенно улыбаясь, Ынсок продемонстрировал мандарин.
– Мне пешком гораздо удобнее. Езжайте.
– То… тогда! Может, как закончите… закончите занятия… То есть я хотел сказать, у меня тут еще один заказ на ночную доставку. Поэтому я еще вернусь на Хэхвадон. Может, мне вас обратно довезти? Я вас встре… То есть я просто все равно поеду сюда. Ох, что я несу…
Ынсок схватился за голову и нервно почесал ее.
– Все в порядке. Не нужно. Я лучше пройдусь.
– Может, вам стыдно? Если вы стыдитесь моей машины, тогда я возьму дру…
Уже уходящая Чони вдруг резко остановилась и обернулась.
– Если уж кого и стыдиться, так это меня, – словно разозлившись на что-то, прервала его Чони. – Вам-то чего переживать? Вы правда ничего не понимаете? Уезжайте.
От ее уходящей фигуры словно подуло ледяным ветром. Чони удалялась, тяжело дыша, будто боролась с подступившей яростью, а Ынсок продолжал смотреть ей вслед.
– Ох, неужели я и правда полный профан в отношениях?
Чони поднялась по ступенькам станции «Хондэ», вечно заполненной снующими туда-сюда людьми. С трудом она протиснулась наверх и повернула направо от метро. Сегодня она опять увидела ту пожилую пару. Они разбили неподалеку от станции палатку и продавали цветы. Едва Чони заметила маленькие бутоны нежно-розовых кустовых роз, что распустились на тонких веточках, как тут же подумала о Кымнам: «Бабушке бы понравилось…»
Не потратив на себя еще ни воны, Чони не задумываясь открыла кошелек. Стоило ей представить, как она ставит букетик рядом с кассой, а Кымнам целый день с улыбкой любуется им, и руки сами потянулись за деньгами.
Вскоре Чони, держа в руках букет маленьких розочек в прозрачной упаковочной бумаге, поднялась на второй этаж здания, где она училась делать маникюр. Перед началом урока Чони хорошенько размяла запястья и пальцы. Весь день она только и делала, что ухаживала за ребенком да занималась домашними делами, и ее уставшие руки теперь дрожали. Девушка сжала и разжала правую ладонь. Затем капнула на прозрачный искусственный ноготь белый, словно снег, лак и слегка размазала его кисточкой. После того как подобным образом она нанесла белый лак еще несколько раз, Чони открыла баночку лака с блестками. Она капнула немного на серебряную фольгу и обмакнула туда маленький спонж. Затем приложила спонж к искусственной ногтевой пластине, крепко прижала, и на поверхности ногтя появилась снежная равнина, посеребренная инеем, похожим на цветы.
– Получилось. Теперь можно будет сделать и бабуле, – с довольной улыбкой изрекла Чони.
Когда после урока она спускалась по лестнице, в душе шевельнулась слабая надежда, что внизу она наткнется на грузовик Ынсока. Но она прекрасно понимала, что надеяться на что-то в ее обстоятельствах – слишком большая роскошь. Поэтому Чони расправила плечи и в гордом одиночестве зашагала домой.
– Зачем ты будешь снова напрягаться? Ведь только вернулась домой после трудной учебы, – разворчалась Кымнам, однако, несмотря на это, Чони хватило десяти минут, чтобы все-таки усадить ее на диван.
Достаточно было сказать: «Сейчас это в моде!» – и Кымнам послушно соглашалась на эксперименты.
– Да кто будет разглядывать мои ногти на ногах? А впрочем… я же смотрю на них? А значит, все должно быть красиво. Вот гляну на педикюр – и сразу настроение поднимется!
– Вот-вот. Сейчас я насыплю красивого снега вам на ногти. А сверху россыпь серебристых снежинок!
У Чони горели глаза, и Кымнам довольно улыбнулась. А еще решила, что это удобный случай выпытать у девушки сокровенное.
– Только взгляну на цветы, что ты мне подарила, и уже чувствую себя счастливой. Если уж кто-то делает для тебя добро, нужно уметь принимать. Чтобы тот, кто подумал о тебе, не упал духом. Кстати! Говорят, на следующей неделе выпадет первый снег. Что планируешь делать в этот день?[49]
– Выпадет снег? Тогда мне бы хотелось с вами, бабуля, и с нашей Одри приготовить и съесть горячий удон[50].
– А кто сказал, что я этого хочу?! – расстроенно воскликнула Кымнам, которая надеялась услышать новости об Ынсоке.
– Ну чего вы? Давайте сварим удон с кимчхи. С тем, которое в прошлый раз заготовили.
– Она еще предлагает мне удон. И что это опять за «бабуля»? Говорила же, не люблю это слово!
– Извините. Хочу сказать «госпожа Чон», а изо рта все время вылетает «бабушка».
– Интересно, чем занимается наш мистер Доставщик… – будто бы невзначай произнесла Кымнам и посмотрела вдаль. – А выпадет снег, не за горами и Рождество…[51] Скорей бы он нашел себе невесту. Ынсок – хороший человек. К тому же такой приятной внешности, настоящий хэндсом гай![52] А голос у него – ну просто вандефул![53]
Чони молча продолжала наносить белый лак, но остановилась перед ногтем на мизинце, который, судя по виду, ранее несколько раз отслаивался.
– Этот ноготь почти совсем отпал?
– А, этот? Я тогда работала на производстве. Что за завод-то был?.. Вспомнила! Производил глиняные горшки. Один из них упал мне на ногу. До сих пор помню, как было больно. К тому же в тот раз меня наказали за то, что разбила горшок, и лишили месячной зарплаты. Я тогда даже родным денег не смогла отправить… Или нет? Может, это у меня еще с завода по изготовлению термометров? В общем, ноготь повредила давно, еще в молодости.
– Завод по изготовлению термометров?
При виде плотной, шершавой кожи на ногах Кымнам и ее засохшего, почти неживого ногтя Чони вдруг стало не по себе. Сердце закололо от жалости к этой женщине.
– А, нет же! Кажется, это случилось со мной лет в двенадцать. Когда я впервые приехала в Сеул и стала прислуживать кухаркой в Сонбукдоне[54]. В доме, где я работала, жила девочка моего возраста. Такая красавица, и личико белое! Не чета мне, загорелой девчонке из провинции Чхунчхондо[55]. Когда она, стоя перед мольбертом, водила мягкой кистью по холсту, то была так хороша собой, словно сама превращалась в произведение искусства. Тогда, глядя на нее, я твердо решила – стану художником!
– Вы мечтали рисовать картины?
– Да. Такое впечатление она на меня произвела. Она была для меня той самой Скарлетт О'Хара, моей Одри Хепберн. Поэтому однажды, всего один раз, я взяла потрогать ее кисточку. Тогда и случилось то ужасное происшествие.
– Происшествие? Какое?
– Надо ж было такому случиться, что именно в тот день у девочки пропали краски! А это были дорогие краски; хозяйка дома купила их во Франции, когда летала в командировку. И тут я стою с этой кистью. Конечно, меня сразу же заклеймили воровкой. Я умоляла их сжалиться, но меня тут же выгнали на улицу, прямо босиком. Наверное, тогда этот ноготь и отпал впервые. Когда я ударилась о камень. Да уж… До самого утра я просила их впустить меня обратно, но бесполезно. Тогда я впервые осознала, насколько длинной бывает ночь. На дворе как раз стояла зима. Я продрожала на улице до рассвета, а на следующий день дверь открылась – и мне бросили мою сумку. А ведь я ничего не крала. Возможно, потом та краска сама нашлась.
Вспомнив об этом эпизоде, Кымнам погладила свой мизинец. Поколение Кымнам жило в дикой нищете, и Чони было нелегко понять все трудности, которые пережили люди в те времена. Однако сама Чони хоть и родилась в сытую эпоху процветания, но всегда жила впроголодь. Она протерла поверхность ногтя, который только что погладила Кымнам.
– Цвет на него не нанести, да ведь? Слишком неровно выйдет. Он уже умер. Дай[56]. Он уж и не растет. Не помню, когда вообще его подстригала.
Чони вздрогнула. Она словно собственной кожей ощутила холод и темноту той ночи, когда двенадцатилетнюю Кымнам выгнали на улицу.
– Почему нет? На этом ноготке у нас распустится самый красивый цветок.
Она чуть капнула белый лак на бугристую, словно кожа слона, поверхность мертвого ногтя и разгладила кисточкой. А сверху добавила желтого цвета. Получилась полевая ромашка.
– О, да это же яичница? Ха-ха-ха!
– Вообще-то ромашка. Хотя… и правда, похоже на яичницу!
– Ну просто экселлент! У хозяйки «Изумительного ланча» на пальцах ног растут яичницы!
Видя радость на лице Кымнам, Чони улыбнулась и спросила:
– Вам нравится?
– Очень гуд![57] Ох, а времени-то уже… Пора созвониться с моей Мунчжон. Сможешь на левой ноге сделать уже после того, как поговорю?
– Конечно. Пообщайтесь с дочкой и приходите.
Глядя на то, как каждую ночь Кымнам со счастливым лицом уходит поговорить с дочерью, Чони даже завидовала Мунчжон. Хотя она никогда не видела эту женщину, но одно слово «дочь» вызывало мучительное желание испытать, каково это – когда тебя называют так.
Но сегодня Мунчжон не взяла трубку. Обычно в это время она уже возвращалась из мастерской, созванивалась с мамой и учила ее английскому. Кымнам в свою очередь ворчала на Мунчжон, что та похудела и выпытывала, какие закуски она готовит к рису. Теперь же Кымнам нажала красную кнопку на экране планшета, завершая звонок. Стало ясно, что сегодня дочь уже не ответит. В последнее время такое случалось все чаще.
«Может, сильно занята? Но это даже хорошо. Видимо, пришло вдохновение рисовать».
Слегка надув губы, Кымнам снова присела рядом с Чони:
– Видимо, занята. В последнее время вся в бизи мод[58].
– Так хочется увидеть вашу дочь. Мне кажется, она очень хорошая.
– Моя Мунчжон? Она вообще не бывает в Корее. Совсем американизировалась, – пожаловалась Кымнам обиженным тоном.
Однако, несмотря на ворчание, Кымнам гордилась дочерью, которая все-таки стала художником, осуществив давнюю мечту своей мамы.
Кымнам легла в кровать, высунула из-под шелестящего хлопкового одеяла ноги и, взглянув на них, пошевелила пальцами, на которых весело желтели яичные цветочки. Душа пела.
«Все-таки как здорово уметь рисовать!» – успела подумать Кымнам, прежде чем провалилась в сон.
Для Чони и малышки она выделила отдельную комнату, которая стала их уютным гнездышком. Раньше это было пространством для хобби, где Кымнам пыталась играть на укулеле, рисовала масляной пастелью и учила английский. Ей хотелось восполнить упущенное в молодости, поэтому она твердо решила выделить целую комнату для увлечений, которые ждали своего часа.
С тех пор как Чони поселилась у Кымнам, она ежедневно слышала рассказы про ее дочку Мунчжон, но про мужа госпожа Чон не обмолвилась ни разу. Возможно, и ей встретился недостойный человек. Боясь разбередить старую рану, Чони ничего не спрашивала об этом.
Она повернулась к белой стене, на которой Кымнам нарисовала яблоню. Несмотря на шорохи рядом, дочка спала крепко. Чони тихонько вздохнула и снова перевернулась. Приближался день суда, и на душе становилось все тревожнее. Она даже подумывала, не сбежать ли снова, но, прожив рядом с Кымнам какое-то время, Чони научилась одной важной вещи: смело смотреть в лицо трудностям. Убегая от проблем, ты лишь заставляешь жизнь подкидывать их тебе по второму и третьему кругу.
Чони повернулась к Тыль и съежилась. Рефлекс Моро[59] у малышки уже исчез, поэтому она продолжила мирно спать, задрав ручки вверх, и Чони мягко похлопала ее по груди. А затем прошептала, словно обращаясь к кому-то:
– Умоляю, пожалуйста… Сделайте так, чтобы мы больше никогда не расставались.
В эту секунду ей хотелось верить в то, что Бог существует и что он услышит ее молитву. Кто-то сказал, что Бог создал мам, потому что не успевал следить за всем самостоятельно. Но у Чони мамы не было, поэтому она посчитала, что может попросить для себя в этой жизни хотя бы одно маленькое чудо. Размышляя об этом, она взглянула в сторону комнаты напротив, где спала Кымнам. Что, если Бог послал ей эту добрую женщину вместо мамы? Чони слабо улыбнулась и уснула, прижавшись к дочке.
Ее сладкий сон прервал звук захлопнувшейся двери. Пошел уже второй час ночи. Может, послышалось? Еще не время идти на рынок. Вряд ли бабуля куда-то вышла… Чони снова закрыла глаза, как вдруг ее телефон завибрировал.
Кто бы это мог написать мне в столь поздний час? Может… Ынсок?! Чони схватила телефон и села. Это был незнакомый номер, но ей хватило одного взгляда на сообщение, чтобы понять, кто это.
«Эй, О Чони. Как там наш ребенок? Давай-ка встретимся. Где ты? Неподалеку от Хэхвадона, да ведь?»
«Слышал, ты сдалась добровольно? Чего не обсудила со мной?»
«Район у вас маленький. Стоит немного расспросить – сразу найду и тебя, и дочь».
«Если не хочешь, чтоб тебя, как собаку, тащили насильно, сама позвонишь мне».
Сообщения приходили одно за другим. Это был отец Тыль. У Чони перехватило дыхание. Тело пронзила боль, словно ее ткнули чем-то острым. Телефон выпал из дрожащих рук.
Вскоре после того, как Чони родила, ее сим-карту заблокировали за неуплату. И она пару раз звонила этому типу с телефона мотеля, чтобы выяснить, что он натворил с ее именной печатью. Однако, едва услышав ее голос, тот сразу бросал трубку.
Видимо, не так давно хозяйка мотеля сообщила ему, что Чони вернула ей деньги. И отец Тыль сделал вывод, что мать с ребенком обитают где-то неподалеку.
Руки продолжали трястись. Что же ему ответить? Словно почувствовав тревогу матери, Тыль заелозила ручками под пеленкой. Чони аккуратно взяла их и сложила друг на друга.
– Бип-бип, машинка наша в небо улетает. Бип-бип, она до радуги добраться помогает…
Вскоре выяснилось, что отец Тыль опять кого-то обманул и на него заводили дело. Но Чони уже дала показания, и теперь то, что он использовал для своих махинаций чужую печать и регистрационную карту, стало отягчающим обстоятельством. Потому-то он и связался с ней первым, хотя до этого игнорировал любые звонки.
Он пытался заставить Чони дать ложные показания. Угрожал, что иначе отберет дочь. И сделает все, чтобы та жила еще хуже, чем ее мать.
Едва услышав в телефонной трубке его голос, Чони задрожала всем телом. Но теперь это была уже не та дрожь, что обуяла ее после первых сообщений. Страх пропал без следа, теперь в ней кипела злость. Как у него язык повернулся? Да, это ее дочь, но ведь и его тоже!
– Чони, вотс зе проблем?[60] – обеспокоенно поинтересовалась Кымнам, заметив грозные молнии в глазах девушки. – Ты говорила, что пойдешь в банк, что-то пошло не так?
– А, нет-нет. Все хорошо, – ответила Чони, протирая витрину в зале.
– И все же с тобой что-то не то. Сегодня ты очень странно себя ведешь. Грустишь, что мистер Доставщик не приехал?
– Нет, это тут ни при чем.
– Волнуешься из-за суда, который уже почти через две недели? Зачем я вообще спросила. Ступид[61]. Конечно же, ты с утра до вечера только об этом и думаешь. И все-таки хочется тебе напомнить: не переживай из-за того, что еще не произошло. Не трать энергию понапрасну. Ты знаешь: каким бы ни был итог, я позабочусь о Тыль.
– Спасибо вам. Большое спасибо. Но не волнуйтесь за меня. Все в порядке, я держусь.
– Одри, – обратилась вдруг Кымнам к малютке, которая сидела на деревянном стульчике и играла с бумажным стаканом. – Юо мазе[62] правда окей?
Тыль заливисто рассмеялась, обнажив маленькие нижние зубки, которые прорезались совсем недавно. Этот мерзавец не может ее отнять. Забери он Тыль, и ее судьба будет предрешена.
Чони дернула головой, словно отгоняя страшное видение.
Кымнам снова взглянула на Чони. И без расспросов стало понятно: та что-то недоговаривает…
Началась вечерняя продажа. Как только перерыв закончился, двери «Изумительного ланча» открыли для клиентов.
Динь-дилинь! – раздался звон, легко взлетевший в небо, словно выпрыгнувшая из воды рыбка-колокольчик.
