– Нынче, тетенька, насчет паспортов льгота, так особенного тоже ожидать нельзя. Кончился срок паспорту – взял в участке отсрочку на три месяца. А потом опять… А домашние сидите голодом.
– Изверг, изверг, а не сын.
– Да полно тебе, сестра Фекла! Садись. Ну что на дыбах-то стоишь! – заметила ей мать Флегонта.
Фекла села к столу и сказала:
– Ведь вот у людей сыновья-то какие! Сердце не нарадуется. Приедут – гостинчика привезут. Оказия объявится – с земляками шлют всякого добра. А наш идол, прости господи, так ему словно ад постылый.
– Брось, сестра… Слезами горю не поможешь. Закуси по малости да кушай чай-то… – проговорила мать Флегонта.
Отец Флегонта в это время взял со стола кусок сыру, завернул его в бумагу и спрятал в шкаф. На столе остались только колбаса и остатки сига.
– Уж вы, тетенька, извините, что сегодня вином не угощаю. Вина у нас нет, – обратился к Фекле Флегонт. – Винцом уж мы потом сделаем угощение!..
– Вина… Что ты, батюшка! – воскликнула тетка. – Да на вино глаза мои не глядели бы – вот оно до чего мне противно после всего этого.
Бабы Ананьевна и Василиса наклонились и шептали матери Флегонта:
– Сергеевна, нельзя ли, голубушка, питерские гостинцы посмотреть, что сынок-то вам привез?
– Да, да… Гостинчики. Уважь соседок.
– А вот ситчику мне привез… Платок… Отцу жилетку… лампу… машинку, что мороз показывает. Зеркало сестренкам привез красоту наблюдать… Зеркало-то аховое, – рассказывала Маланья Сергеевна. – Девочки, покажите зеркало! – крикнула она дочерям.
Таня вынесла из другой комнаты зеркало. Бабы умилялись и ахали, трогая все руками. Флегонт, чтобы усилить впечатление, сказал:
– Я свой дом обожаю и о нем только и думаю, чтоб все в нем было хорошо. И так как я сам теперь отполировавшись в Питере, то мое такое воображение, чтоб и дом мой был полированный. Вот и еще вещи для дома купил… Вот они…
Он полез в чемодан и вынул пачку сложенного бумажного тюля. Затем вынул сверток и прибавил:
– А этот красный абажур на лампу. Теперь это по Питеру в большой моде по квартирам. У купцов, у господ – везде красные… Он складной. Вот сделаем посиделки для девичьего сословия, так накинем его на лампу. И еще есть для украшения горницы. Две картины. Олеографии называются. Они в рамках. Эти картины я у буфетчика купил и потом вставил в рамки. Вот… Две барышни… Одна с собачкой на руках, другая с голубком. Вот…
Он поставил картины на лавку и стал на них любоваться. Любовались и присутствующие. Бабы рассыпались в похвалах Флегонту и бормотали:
– Ну, сынок! Ну, золото!
– Вы, батюшка, в кулак смотрите… Вот так… Этак будет явственнее, будто в театральный бинокль.
Сын приложил к глазу кулак и продолжал:
– Кроме того, книжки привез, два журнала – «Нива» и «Живописное обозрение». Посиделки сделаем – и я девицам читать буду. Ах да… Вот еще привез для девичьего удовольствия – игра в «Гусек». И вся с прибаутками. Очень забавная игра. Можно на деньги играть, можно и на орехи.
Он вынул из чемодана коробку и стал показывать в ней принадлежности игры.
V
– Да сядь ты, Флега! Выпей хоть чайку-то, дурашка! – крикнула на Флегонта мать. – А то все рассказывает, рассказывает и о себе забыл совсем. Люди всю закуску съели, а он хоть бы окрупенился.
– Закуска для меня, маменька, привычное дело. В Питере я эти бутерброды каждый день ем, – отвечал сын. – А вот все, что для дома, – все это я очень обожаю. Я, маменька, алебастровых купидонов на окна ладил сюда везти, но побоялся, что разобью.
Флегонт наконец сел и принялся за остывший чай, но самовар уже весь выпили, и пришлось его ставить вновь.
Татьяна, показывавшая бабам подаренный ей братом ситец на платье, опять загромыхала перед печкой самоваром.
Вошел старик-чистяк в черных валенках и в пальто на лисьих бедерках, перекрестился на икону и, погладив седую бороду, сказал:
– Сынок приехал. Вот это очень чудесно. Не привез ли каких вестей о моих баловниках?
Навстречу ему выскочили из-за стола все трое Подпругиных, отец, сын и дядя, и заговорили, кланяясь:
– Парамон Вавилыч, пожалуйте. Вот честь-то! Парамон Вавилыч пришел!
– Добро пожаловать, Парамон Вавилыч. Какими судьбами!
– Парамону Вавилычу доброго здоровья!
Парамон Вавилыч с достоинством подал всем трем мужчинам руку и кивнул бабам.
– Чайку, Парамон Вавилыч, смеем вам предложить? Сейчас свежий самовар ставим, – сказал ему Никифор Иванов.
– От своего чаю сейчас, да к чужому, – проговорил старик. – Но это наплевать. Чай не порох – не разорвет. Черепочек в себя опрокинуть можно. Чайку так чайку…
– Пожалуйте, пожалуйте вот сюда под образа… – приглашал Наркис Иванов. – Да позвольте пальтецо-то с вас снять.
Парамон Вавилович стал снимать пальто. Флегонт подскочил к старику, принял от него пальто и повесил у дверей на железную вешалку.
Парамон Вавилович стал залезать под образа. Это был хорошо упитанный коренастый старик по фамилии Раз-мазов, когда-то старший артельщик при большой немецкой купеческой конторе, накопивший деньгу и ныне живущий в деревне на покое в доме, устроенном на городской манер. В деревне его звали тысячником. Он пользовался у всех большим почетом, состоял церковным старостой в соседнем селе. Жил он со своей старухой и дочерью-вдовой, не первой уж молодости, имеющей девочку-подростка. Двое сыновей его проживали в Петербурге и имели лавку: один – так называемую фруктовую и колониальную, а другой – суровскую и лишь изредка, не каждый год, приезжали к старику погостить. В деревне старик держал себя гордо, почти ни к кому из односельчан не ходил, а потому приход его к Подпругиным и удивил всех.
– Ну, что мои лодыри? Видел ли моих баловников в Питере? – спрашивал Флегонта Парамон Вавилович, пролезая в передний угол.
– Да ведь ваши сыновья, Парамон Вавилыч, купцы-с и нам, шестеркам из ресторана, не компания-с, – скромно отвечал Флегонт. – Мы слуги-с… Нешто они будут с нами якшаться! Конечно, в лицо я их обоих знаю чудесно, но… Был как-то старший ваш у нас в ресторане, но служил ему не я. Я им поклонился, но они довольно гордо… Конечно, они меня, может быть, и не помнят. Раза два видели меня здесь в деревне, потом три года тому назад я от вас им посылку с полотенцами и сушеной малиной носил. Тогда они действительно со мной за руку и чаем в лавке поили. Купцы-с… Ничего не поделаешь… Большому кораблю большое и плавание, а мы люди маленькие, – спокойно прибавил он, полез в чемодан, вынул оттуда круглую жестяночку и прибавил: – С франко-русскою карамелью, Парамон Вавилыч, чаек-то кушать не желаете ли?
– Бог с ней. Не люблю я сладости… Я с одним куском сахару три стакана… – сказал старик Размазов. – Вот насчет щипчиков было бы любопытно, потому зубы…
– Есть, есть. Пожалуйте…
Флегонт подал щипцы. Старик колол ими кусок сахару на маленькие кусочки и бормотал:
– У старшего-то, у Ананья, ребятишки уж в гимназию ходят. А кончат курс, от лавки, как черт от ладана, бегать будут. Я говорил ему, чтобы попроще, – нет, не слушает. Ну а второго не видал?
– Максима Парамоныча? Видел-с. Этот уж меня по нашей деревенской школе должен помнить, а когда они на своей шведке по Каменноостровскому проспекту в шарабане ехали, а я по конке, на верхушке сидел и им откозырял, то они даже отвернулись.
– Этот-то за женой здорово взял. Ну, да все-таки не след так поступать, – проговорил старик, призадумался и прибавил: – А только неужто они уж с таким павлином в голове живут, чтобы земляку не поклониться! Дико и даже глупо.
– В этих смыслах столкнулся с ними – и вот вам передаю.
– Удивительно, – покачал головой старик Размазов. – Напишу им, напишу, чтоб с земляками были ласковее. Так не подобает.
– Бросьте, – сказал Флегонт.
– Никифору Иванычу почтение! На деревне говорят, что сынок к тебе приехал? Где он? С приездом! – послышалось у дверей.
На рогоже топтался пожилой коротенький мужик в заплатанном полушубке и хлопал себя шапкой по бедру.
– Спасибо, Андриян Маркыч… – откликнулись Никифор и его жена.
– Чай да сахар… – кланялся мужик.
– И на этом спасибо, милый. Чайку не хочешь ли? Тесновато у нас около стола, ну да в тесноте – не в обиде, – проговорила мать Флегонта.
– До чаю я не охоч, а вот винцом поздравить…
– Как хочешь, дядя Андриян, а вина нет сегодня. Уж потом как-нибудь угощу, – сказал Флегонт.
– Нет? Как же это ты без вина приезжаешь? А я вам в сватовстве прихожусь. Не может статься, чтоб без вина. – Мужик покачнулся. Он уж был пьян. – Парамон Вавилыч, благодетель, – обратился он к старику Размазову, – правильно я говорю?
– Уходи, уходи, почтенный… Поздравил, и будет с тебя. Чаю предлагали, не согласился – ну и довольно, – сказал Размазов.
– Ах, ухват те в затылок! Как же это так – без вина! Молодой хозяин, а ведь я тебя на руках нянчил… – бормотал мужик.
– Ты погоди, Андриян. Я потом подносить буду. Дай мне пообжиться-то. Ведь только что приехал, – еще раз обратился к нему Флегонт.
– Это я понимаю, но как же ты приезжаешь-то, молодец, без вина? А еще питерский! Ну, вот что… Будем говорить так… У меня голова трещит. Ты дай мне гривенничек на похмелье.
Размазов возвысил голос:
– Эй, ты! Тебе сказано, чтоб ты уходил! Ну и уходи. Видишь, тут тверезая компания.
– Гривенником могу ублаготворить. Вот, получай…
Флегонт выскочил из-за стола и дал мужику гривенник. Мужик взял, поблагодарил и, уходя из избы, кивнул на Размазова и произнес:
– У! Грозный! Да я-то тебя не боюсь.
VI
Выпит был второй самовар, и гости стали расходиться.
Первыми поднялись из-за стола бабы Ананьевна и Василиса.
– Ну что ж, прощайте, коли так… Пора и ко дворам… За угощение… благодарим покорно, – проговорила со вздохом Ананьевна.
– За чай, за сахар… – поклонилась Василиса.
По лицам их, однако, было видно, что они ждали лучшего угощения. Флегонт это заметил и сказал:
– Уж извините, что без вина вас принял. Настоящее угощение будет потом. Мы посиделки сделаем. Скажите девицам вашим, чтоб на посиделки готовились. У тебя, Василиса Савельевна, кажется, дышловая пара девиц-то?
– Есть тот грех. Объедают отца две дуры, – вздохнула Василиса.
– Ну так вот и приводи.
– Керосину-то на лампы не надо приносить? – спросила Ананьевна.
– Ну вот… С какой стати керосин? Ведь это не сборные посиделки вскладчину. Я в гости к себе зову. Осветиться хватит чем. Я еще ламп привез… – проговорил Флегонт.
Бабы удалились.
Тетка Флегонта, вдова Фекла Сергеевна, улыбнулась.
– Ведь это она с язвиной к тебе насчет керосину-то… С язвиной, что ты вот вином ее не попотчевал, – заметила она племяннику. – Ох, яд-баба! Вот теперь по деревне пойдет и станет цыганить.
– А плевать! На чужой роток не накинешь платок, – проговорил старик Размазов и также вышел из-за стола. – Ну-с, пора и нам восвояси… – прибавил он и перекрестился на икону. – Спасибо за угощение. Заходите к нам, коли когда вздумаете. Забегай, молодец… – похлопал он по плечу Флегонта. – Забегай… Мы не одни старики живем. Есть и дочь-вдова… С ней покалякаешь. Дама не перестарок, а, можно сказать, только в соку.
– Благодарим покорно, Парамон Вавилыч… Ваши гости… – поклонился Флегонт. – Если позволите, то не преминем…
– Пожалуйста, пожалуйста… Молодая хозяйка с пятью сортами варенья чаем угостит. Она у нас, у стариков, хозяйничает.
Размазов подал всем руку, Флегонт помог ему надеть пальто, и он вышел из избы.
Дядя Наркис тотчас же воскликнул:
– Вот оказия-то! Глазам ведь не верил я, что рядом с Парамоном Вавилычем сижу!
– Прямо в трубе сажей надо записать, – прибавила тетка Фекла Сергеевна. – Эдакой гордец – и вдруг…
– И к себе звал – вот что удивительно, – проговорил отец Флегонта. – Нет, тут что-нибудь да неспроста. А Флегонту-то: «Молодая хозяйка, – говорит, – тебя с пятью сортами варенья»…
– Батюшки! Да уж не прочит ли он своей Елене Флегонта-то в женихи!.. – заговорила мать.
– Внучке?
– Какой внучке! Внучка по двенадцатому году. Вдове, Елене Парамоновне.
– Ну вот… Нешто нам это подходит? Нам в дом нужна работница, а это белоручка, на чаях, кофеях да вареньях… Какая же она по дому работница!
– Деньжищ хороший капитал в приданое отвалит, так двух работниц нанять можешь, – заметил дядя Наркис.
– По дому-то она нам не подходящая. Она вон в десять часов утра с постели только встает, – стоял на своем Никифор Иванович.
– При капитале пущай прохлаждается сколько хочет. Что тебе?
– Да ведь что капитал! Капитала она своего из рук не выпустит, – продолжала мать Флегонта. – А тут к ней подлаживайся. Да и не к ней одной, а к дочке ейной… Нет, какая она нам невестка! Да и где ее поместить у нас, коли она привыкла к хоромам.
– Захочет дочь устроить, так и дом новый для молодых выстроит, – опять сказал дядя Наркис.
Флегонт молчал.
