Читать «На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне» — Николай Лейкин онлайн
Страница 4 из 8
– Ну, честь тебе, Флегонт! – проговорил отец и спросил: – Что же, пойдешь к нему?
– Как же не идти-то, батюшка? Обязан же я ему визит отдать. Это уж так по-питерски требуется. И вам советую в праздник зайти к нему… Маменьке зачем ходить! Не надо. Он без жены приходил. А вам беспременно требуется.
– Будто?
– Политика-с! Даже европейские дипломаты…
– Гм… А вдруг он будет в другом духе и протурит?
– Не протурит, уж если сам первый пришел.
– А кто его ведает! На него тоже какой стих найдет. Мужчина он разный…
– Я пойду. Завтра же пойду. Надену фрак и пойду. А вы как хотите, если такое у вас сомнение… – закончил Флегонт.
Стала уходить домой тетка Фекла.
– Оказия, совсем оказия, – бормотала она. – Ну, за угощение… Пойти домой да по дороге рассказать кой-кому про Парамона-то Вавилыча.
– Не звони языком, не звони… Может статься, из этого что-нибудь и выйдет, – заметил ей дядя Наркис.
– А чего ж удерживаться-то? От всего от этого кроме чести сестрину дому ничего нет. К кому он ходит? Ведь ни у кого здесь в деревне, почитай, лет пять уж не был. Ну, прощайте, родные.
– Прощайте, тетенька… Вот снесите от меня моим племянникам гостинцу. Захар-то их не больно балует. Все равно что сироты, – проговорил Флегонт, взял с тарелки горсть мармеладу и передал тетке.
– Спасибо, спасибо тебе, милый. Действительно, они что сироты. Уж такой-то Захар отец, такой-то, что иной вотчим в сто раз лучше.
Уходил и дядя Наркис.
– Нет, тут что-то есть, прямо что-то есть, а то какими бы данкратами можно было поднять из дома этого самого Парамона Вавилыча. Слава тебе господи, не первый год его знаем. Мужик – гордыня, – говорил он и обратился к Флегонту: – Ну, давай и мне, и моим внучатам гостинчику.
– А вот вам всю эту коробочку карамели. Я зайду к вам, дядюшка.
– Еще бы не зайти! Обидишь. Ты книжечку принеси какую ни на есть почитать. У меня в очках хотя одно стекло пополам треснуло, а все читать можно.
– Если желаете – извольте, дяденька. Всенепременно.
– Пожалуй, я люблю почитать. Подарил мне тут как-то Ермил Маслов пачку газет старых… Тоже ведь он в половых в Москве служит. Так эти газеты я от доски до доски… И про папу в Риме, и про Бисмарка, и про все… Про луну тоже было очень занятно. Какие горы на луне и все эдакое… Ну, прощайте. – Дядя Наркис подошел к двери и обернулся. – Когда пир-то задавать будешь? – спросил он племянника.
– Да вот пообживусь, так деньков через четыре-пять…
– Девки девками. А ты и меня позови…
– Всенепременно-с. Родню близкую да не позвать!
Дядя Наркис ушел. Темнело. Никифор Иванович обгладывал оставшийся сиговый остов и голову и говорил жене:
– Старуха… Какова честь-то нам! Сам Парамон Вавилыч пожаловал.
– И не говори уж… – отвечала та. – Боюсь уж, нет ли тут какого подвоха.
Флегонт разбирался в чемодане и ящике и вынимал оттуда свою одежду, чтобы развесить ее на стене на гвозде.
VII
Флегонт на следующее же утро стал сбираться к старику Размазову. Еще с рассвета стал он начищать себе ваксой сапоги. Чистил он их долго, дышал на них и опять чистил, смотрел на свет и снова чистил. Когда сапоги горели уже ярким блеском, он поставил их на табуретку перед окном и долго любовался ими с видом художника, окончившего свой труд. То же было и с фрачной парой. К старику Размазову Флегонт решил отправиться во фраке, в белом галстуке и белом жилете, то есть в том парадном костюме, в котором он служил ежедневно в ресторане в Петербурге.
– Но белых нитяных перчаток не надену. У меня желтые есть… – сказал он себе.
Голик, привезенный Флегонтом с собой, работал по фрачной паре куда больше получаса. Снималась каждая пылинка, севшая на сукно. Наконец фрачная пара была готова и повешена на стул. Затем он достал из чемодана красный с желтыми и зелеными разводами фуляровый носовой платок и надушил его.
– Фу, как запахло! – проговорила мать Флегонта, стряпавшая у русской печки.
– Самые лучшие модные духи-с. «Гелиотроп» называются, – отвечал Флегонт. – Нельзя иначе. А то очень уж полушубком и щами все пропахло. – Покончив с костюмом, он стал помадиться. – Нам, маменька, в Петербурге стрижка – и та тридцать копеек в месяц обходится. Хозяин требует, чтобы на затылке вихров не было – ну и бегаешь два раза в месяц в парикмахерскую, – сказал он.
– Тридцать копеек… Господи боже мой! – вздохнула мать. – Да ведь если бы муки на эти деньги купить…
– Ну, об муке уж не рассуждаем. Вот эта баночка помады тоже четвертак стоит. Ведь и манишку каждый день чистую заставляют нас одевать, так тоже каких денег стоит! Досадно, что не привез я конфет из Петербурга, а то к Елене-то Парамоновне надо бы с коробкой конфет явиться.
– Ну вот… Она что нам привезла, когда в Питер к братьям гостить ездила!
– Так, маменька, рассуждать нельзя. Мужчинское или дамское сословие! Кавалер всегда должен с презентом… Ну да уж на нет и суда нет.
За обедом Флегонт ел очень мало, хотя мать его нарочно для него кроме щей и каши изжарила, или, лучше сказать, спарила в горшке курицу в коровьем масле. Отведав курицы, Флегонт сказал с улыбкой:
– Вкусно, а как это блюдо, по-нашему, по-ресторанному называется – и ума не приложу.
– Ну, врешь. Вкусно было бы, так хорошенько бы поел материнской стряпни, – отвечала мать.
– Если бы сметанки сюда да сухарей толченых, то на такой манер у нас цыплят по-польски делают. Впрочем, вкусно, право слово, – вкусно. А не ем я много, маменька, оттого, что ведь в гости сбираюсь. Неловко же, если в чужом доме отрыжка… У нас хозяин за это в ресторане и то взыскивает.
Тотчас после обеда Флегонт начал одеваться.
Когда он облекся во фрак, белый жилет и белый галстук, то мать даже ахнула.
– Барин… Совсем барин! – вскричала она и стала будить мужа, уснувшего после обеда на лавке. – Никифор Иваныч, посмотри-ка на сына-то, каков он.
– Ну вот, не видал я фрака, что ли… Слава богу, живал и в Москве, и в Питере… – проговорил отец Флегонта и отвернулся к стенке.
Флегонт полюбовался на себя в зеркало, надел калоши, пальто и сказал матери:
– Ну-с, затем до приятного… Будьте здоровы.
– Зайди к тетке-то Фекле Сергеевне после Размазова, – сказала ему мать.
– К тетеньке Фекле другой фасон требуется. Нешто к ней можно в такой одежде? О квашню да о паутину сейчас вымажешься.
– Да и к дяде Наркису зайти следует, – прокряхтел отец, не оборачиваясь от стены.
– К тетеньке Фекле и к дяде Наркису уж за другой поход.
Флегонт вышел. Таня и Грушка выбежали его провожать и довели до дома старика Размазова. Когда он шел по деревне, игравшие на улице ребятишки то и дело кричали ему:
– Здравствуй, питерский! Подари на гостинчики!
Дом старика Размазова был небольшой, одноэтажный, в пять окон по лицу и с мезонином в два окна и с маленьким балкончиком под свесом крыши. Окрашен он был в желтый цвет и имел зеленую крышу и зеленые ставни. На окнах виднелись растения в горшках, висели две клетки с канарейками. Когда Флегонт подошел к дому, у одного из окон сидела дочь Размазова, вдова, в розовой ситцевой блузе и грызла подсолнухи или кедровые орехи, но, заметив Флегонта, тотчас же отскочила от окна.
Вход в дом был со двора. Ворота были тесовые и с резьбой. Пришлось войти в калитку с блоком на двери. На дворе лаяла цепная собака, привязанная у крыльца. Она так бросалась и так усердно лаяла, что Флегонт боялся войти на крыльцо. Выбежала работница, грудастая рябая девушка, удержала собаку и провела его в прихожую. Здесь Флегонт снял с себя пальто и повесил на вешалку. Пахло деревянным маслом и мятой. Дверь в прихожую из внутренних комнат отворилась, и на пороге стоял, позевывая и поглаживая седую бороду, старик Парамон Вавилович. Он был в валенках и в жилете, из пройм которого выглядывали розовые ситцевые рукава рубахи.
– Молодец… Не заставил долго ждать себя… Спасибо… Вот это я люблю, – говорил старик. – Входи, входи… На пороге здороваться не стану…
Флегонт переступил порог, очутившись в чистой комнате, и они поздоровались за руку.
– Фу, франт какой! – воскликнул старик. – Да ты, братец, всякому немцу, пожалуй, под стать! Ну что ж, садись, будь гостем. Старуха моя спит… Пущай спит покуда… Она дама сырая… А дочь сейчас выйдет. Попри-одеться пошла.
Флегонт сел и стал осматривать комнату. Мебель была буковая, гнутая, желтая, в простенке между окном стояло зеркало с подзеркальником и на нем бронзовые часы под стеклянным колпаком, а направо и налево по бронзовому подсвечнику. У другой стены – стол и на нем лампа. В углу стеклянная горка и на полках ее расписные фарфоровые чашки, серебряные ложки и серебряные вызолоченные стаканчики и стопочки с вставленными в них фарфоровыми и сахарными пасхальными яйцами. На стенах олеографические картины в вызолоченных рамках, фотографический портрет какого-то архиерея и портрет самого Размазова со счетами в руке. На окнах тюлевые занавески, и тщательно вымытый крашеный пол с холщовыми половиками дорожкой.
– Ну что, молодец, после Питера-то, я думаю, тебе в наших ярославских деревенских палестинах дико с непривычки? – начал старик Размазов.
– Родина-с… Так как же может быть дико, Парамон Вавилыч, – отвечал Флегонт. – Опять же и то: в Питере в людях живешь, а здесь сам себе хозяин.
– Это точно, это действительно. Ну а как насчет того этого… Не подумываешь, чтоб самому в люди выйти?
– Самому-с? Рано, Парамон Вавилыч, требухи нет-с. На какие же я капиталы, помилуйте?..
– Ну а ежели кто поможет? Ведь в Питере трактиры то и дело из рук в руки переходят. Трактиры то и дело продажные есть. Заведение всегда можно в рассрочку…
– Это точно-с, это действительно, а только сам-то я еще покуда такой основательности, чтоб это самое доверие… Вот послужим, скопируем капиталец…
– Жениться можешь… За женой взять…
– Если такой анахронизм, то оно конечно… но я так располагаю, что рано еще, Парамон Вавилыч, – стоял на своем Флегонт и очень почему-то конфузился.
– Вынырнешь, если не дурак будешь, – хлопнул его по плечу Размазов. – Ну что же, сейчас чай пить будем, – прибавил он и крикнул работнице: – Федосья! Ставь самовар скорей!
VIII
Флегонт не находил больше темы для разговора. Старик Размазов в ожидании самовара тоже барабанил пальцами по столу и бормотал:
– Так вот так-то-с…
В это время скрипнула и приотворилась дверь, выходящая из соседней комнаты, и женский голос спросил:
– Можно войти, папенька?
Старик встрепенулся.
– Войди, войди, – заговорил он и, обратясь к Флегонту, прибавил: – Это дочь моя Елена, вдова, по мужу Хлястина.
В комнату вошла полная женщина лет за тридцать, нарядная, довольно миловидная, но с черными зубами. Одета она была в шелковое гранатового цвета платье, при часах на длинной цепочке через шею, в браслетах, в кольцах, которыми были унизаны все пальцы. От нее несло духами.
– Вот сосед наш, Флегонт Никифорыч… – сказал старик. – Приехал он к родителям на побывку. Смотри-ка, какой хват! Отличишь ли от питерского барина?
– Очень приятно… – пробормотала вдова. – Я сама питерская и очень скучаю по Питеру.
Она подала Флегонту руку и просила его садиться. Старик зевнул и поднялся.
– Ну, ты, Аленушка, посиди с гостем и поговори с ним до самовара, а я пойду и побужу старуху. Пригрелась старая на лежанке после обеда и не встает.
Старик ушел. Вдова села рядом с Флегонтом, облизнула губы и спросила:
– Давно приехали?
– Вчера-с.
– Я видела, как вы проезжали вчера мимо окон в санях на узлах и на чемодане, – проговорила она, забыв, что сейчас только спросила, когда он приехал. – Скучаете по Петербургу?
– Зачем же скучать, коли на побывку приехал-с. Отдыхать надо.
– А я так очень скучаю. Конечно, муж мой около четырех лет как померши, но мы жили в Питере и очень часто ходили по театрам. Скажите, дают теперь пьесу «Тридцать лет жизни игрока»?
– Не могу вам сказать. Я в театр очень редко… так как у нас по вечерам самая главная торговля, – отвечал Флегонт. – Ведь отпускают со двора как? Раз на Рождестве, раз на Пасхе, раз на Масленой. Впрочем, в прошлом году я в Мариинском театре оперу «Фауст» смотрел. В балаганах был…
– «Фауст»? Знаю, знаю «Фауста». Мы тоже с мужем смотрели. Там критика на военного человека и он в полосатых брюках и вот в эдаких громадных перчатках. Оперетка это. Очень смешно.
Флегонт отрицательно покачал головой.
– Критики на военного человека я не помню-с. Смешного тоже не было, потому опера… – отвечал он. – Разве только тогда, когда этот самый красный черт поет. Как его?..
– Мефистофель? Да, да… Только это оперетка… Ну да все равно. «Ограбленную почту» также в клубе видали, «Парижские нищие». Мы с покойником мужем и по клубам, и по «Аркадиям», и по «Ливадиям», пока он не пил. А как пить стал, то страсти Божии… Ведь из-за вина и душу Богу отдал. Спервоначала-то у нас торговля шла хорошо, а потом… – Вдова махнула рукой. – Не хотите ли мой альбом с фотографическими карточками посмотреть? Там и муж мой есть, – предложила она.
– С удовольствием. Я тоже сбираюсь альбом завести.
Начали рассматривать альбом с карточками.
– Вот мой покойник муж, – указала вдова на карточку. – Красивый был, пока не пил. А уж как запил, то опух, все с синяками… А вот и я сама. Видите, какая я была. А это наш знакомый был. Он скотский доктор. Лошадей лечит. Из-за него-то муж и спился. Как придет, бывало, сейчас по рюмочке, потом бутылка коньяку – и поедут по трактирам слонов водить. Уж что я от мужа натерпелась, так и сказать нельзя… А это братья мои… Вот это старший, Ананий… А это его супруга Марья Тимофевна. Ведьма. Я гостила у братца в Питере и нашла бы себе там жениха, но с невесткой-ведьмой нет никакой возможности… Плюнула и уехала. А вот это второй брат. Этот на богатой вдове женился. Но тоже злющая женщина. Что ни слово, то крючок и шпилька. И у второго братца Максима гостила, но тоже из-за евонной жены уехала. Тут тоже ко мне один смотритель из казенного места сватался, я написала маменьке, папенька сказал, что пять тысяч за мной дает, но вдруг этот смотритель понадобился для падчерицы братца Максима… Братец женился на вдове и девушку падчерицу взял. Ну, смотритель понадобился – и тут у нас скандал с невесткой… Забрала я дочь свою и сюда в деревню к папаше, – рассказывала вдова. – И вообразите, чем же кончилось? Падчерица брата ни за что не пошла за смотрителя, потому что он пожилой, и кончилось тем, что ни мне, ни ей… Ах, как трудно с родней жить! С чужими лучше жить.
Вошла работница с чайной посудой на подносе, накрыла стол, стоявший у стены, красной скатертью и расставила чашки и стаканы, а затем внесла самовар.
– Фу, как ты начадила, Федосья! Не дала угольям прогореть! – воскликнула вдова. – Неси, неси самовар обратно. Ну а теперь вы меня извините. Надо будет сходить в чулан за вареньем к чаю. Вы посмотрите альбом-то, а я сейчас, – обратилась она к Флегонту и удалилась, а затем выпихнула из-за двери свою дочь, девочку лет двенадцати, – тоже по имени Елена.
Девочка стояла около двери, удивленно смотрела на Флегонта и сделала книксен.
– Здравствуйте, барышня! – сказал Флегонт.
– Мама прислала чашки перетереть, – проговорила она, подошедши к столу, взяла полотенце и принялась перетирать чайные чашки и стаканы.
– Гуляете, барышня, по деревне? – начал Флегонт, чтобы спросить что-нибудь девочку.