– А вы почему так со мной разговариваете? – шепчу, пытаясь слепить из голоса подобие возмущения, но в нем смущение… и восхищение. Возбуждение? Нет! Точно, нет. Благодарность – если быть точнее. Я не дура и понимаю: Захар, в отличие от Глеба, меня не бросил, по-мужски не только проводил, но и спас от травмпункта. Вот и ворчу для приличия.
– А как я должен разговаривать с такими, как ты? – Неожиданно меня обдает чем-то липким, грязным.
– С какими такими?
Останавливаюсь, втыкаясь каблуками в снег. Освобождаюсь от захвата его руки. Готовлюсь к чему-то неприятному. И не ошибаюсь.
– Ты вообще в курсе, что у него семья, дети? Не мог тебя Глеб заинтересовать сам по себе. Значит, его деньги?
Тут он явно переходит черту дозволенного. Глотаю ртом воздух. Нет, я не собираюсь оправдываться. А вот влепить пощечину – другое дело. Замахиваюсь. Но моей руке не суждено свершить правосудие. Ее перехватывает медвежья лапа, до боли сжимая мое запястье. Шишкин смотрит на меня не просто зло, а взбешенно. Меня же начинает трясти еще больше. От холода. От чего же еще? Зимний мороз окончательно побеждает, несмотря на мою бурлящую кровь от возмущения.
– Отпусти, тебе же хуже будет! – сотрясаю воздух нелепой угрозой. Я против него – букашка, маленькая беззащитная букашка, которую прихлопнут и не заметят.
– Еще раз попытаешься меня ударить…
– И что? Ударишь? У вас, бандитов-уголовников, так принято, да?
Он не отвечает. За него это делают его глаза, испепеляя меня взглядом. Шишкин тащит меня к машине и только около нее отпускает.
Дрожащей рукой открываю дверь. Хлопаю дверью и блокирую ее изнутри. Завожу машину. Врубаю музыку на полную громкость. Всем видом показываю: свободен, можешь идти на все четыре стороны! Поворачиваюсь добить его гневным взглядом, но вижу его удаляющийся силуэт.
Теперь я могу сбросить свои защиты, вид гордой и уверенной в себе стервы. Реву. От обиды. От жалости к себе. Как маленькая девочка делаю это громко, театрально. Только вот пожалеть меня некому.
Что за день-то сегодня?! Меня нагло обворовали, оставив без восхищенных взглядов при виде моего обольстительного наряда, без жаркого секса и приятных эмоций. Смешали с грязью.
Несправедливые обвинения Шишкина рвут кожу, нагло проникая в нутро. Как будто я действительно вероломная девица, которая разрушает чужую семью. Но это неправда! Глеб в разводе! Я бы никогда…
Захлебываюсь своими слезами.
Я бы никогда…
Глава 7.
Подъезжаю к дому. Продолжаю всхлипывать, но уже по инерции, с остаточным запалом. Основной поток слез из меня уже вышел. Все еще никак не могу согреться. Стужа поселилась в моем теле. В добавок ко всему под чулками кожа чешется от раздражения. Ненавижу колготки! Ненавижу чулки! Ненавижу зиму! И Шишкина! И Глеба туда же! Кругом одни мудаки, а не мужики.
Как назло, во дворе никого. И сколько мне так сидеть в машине? Не хочу звонить Дарье и дергать ее поздним вечером. Что же делать? Ехать в гостиницу? Ага, наряд подходящий, чтобы сразу, с порога, клиентуру нарабатывать. К Даше, может? Не хочу. Она с порога начнет клевать мне мозг своими “я же говорила, что Глеб твой идиот”. И без нее зла на него. К родителям я давно перестала заявляться на ночь глядя. Мамины причитания и осуждающее цоканье языком с папиной гиперопекой… Бр-р-р. Не поеду! Лучше замерзну здесь, в гордом одиночестве.
Засекаю время. Интересно, побью свой рекорд? Как-то я ждала соседей около трех часов. Но сегодня такого желания нет. Я просто хочу домой. Время тянется бесконечно долго. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Даже музыка не спасает от окончательно проваленного настроения. В какой-то момент начинаю орать от бессилия. Потом обнимаю руль и бросаю на руки голову, снова начиная всхлипывать.
Внутренне стегаю себя обидными словами. Когда ты уже возьмешь себя в руки? Слабачка! Трусиха! Почему для других я бесстрашная Варвара Борисовна со стальными нервами, а здесь… Никак не могу перешагнуть через себя и так и остаюсь маленькой напуганной девочкой. И ни бокс, ни психологи, ни самобичевание не смогли мне помочь.
Из болота малодушия меня вытягивает внезапный стук в окно. Подпрыгиваю на сиденье, а сердце разрывается от страха. Не решаюсь посмотреть на источник звука. Знаю, что двери заблокированы изнутри, я делаю это автоматически. Где же мой перцовый баллончик? В бардачке? В сумочке? Судорожно пытаюсь вспомнить, куда его положила.
Снова требовательный стук в окно. Медленно убавляю музыку. Еще медленнее поворачиваюсь к окну, ожидания увидеть злобное чудовище с тесаком в руках. Смотрю на человека за стеклом и не верю своим глазам. Снова он? Шишкин? Мне это не мерещится?
Моргаю зареванными глазами, чтобы избавиться от странной картинки. Но Шишкин не исчезает. Он дергает на себя дверь, она не поддается. Тогда он показывает рукой, чтобы я опустила стекло. Вжимаюсь в спинку кресла, подчиняюсь, но ровно на пять сантиметров. Мой медведь приближает лицо к щели:
– Так и будешь сидеть в машине и морозить задницу?
– Я просто заслушалась музыкой. Что ты здесь делаешь?
– Мимо проезжал. Слышу: музыка орет. А тут ты. Выходи. Провожу.
Его грубый настойчивый голос звучит как райская музыка. Знаю, что врет. Не мог он случайно здесь оказаться. И я могла бы брыкаться-сопротивляться-кривляться, отказываться от его помощи, но не буду. Мои запасы сильной и циничной девушки истончены. Она хочет одного – поскорее оказаться дома. Беру сумочку. Надеваю шапку и… как мешок с картошкой вываливаюсь из машины. “Ну, ты, как обычно, мисс неуклюжесть” – мамины слова фоном раздают мне привычные и нерушимые вердикты.
Захар берет меня за руку. Не под локоть, как до этого, а ладонь в ладонь, крепко сжимая пальцы, будто я захочу убежать. В его большой ладони моя кажется совсем малышкой. Мне это нравится, такой простой жест, но такой приятный, теплый. И даже интимный. Но мне это тоже нравится. С Захаром мне не страшно. И я не хочу от него убегать. Хоть мозг и отчаянно верещит папиным голосом, вдалбивающим мне с детства: держись от плохих парней подальше!
Когда мы подходим к подъезду, он отпускает мою руку, и я, вопреки всем приличиям и мантрам от папы, цепляюсь за его ладонь:
– До квартиры. Пожалуйста.
– Обычно ключи в сумочке ищут двумя руками. Понял, что до квартиры.
– У меня ключи в кармане. Одной руки достаточно. Расскажешь, что ты тут делаешь? – Достаю из Дашиной шубы ключи, открываю дверь и повторяю свой вопрос еле слышным голосом.
– Не знаю, Варь. Просто приехал.
Он держит дверь одной рукой и пропускает меня вперед. По телу в разные стороны разбегаются мурашки от его хриплого, уменьшительно-ласкательного “Варь” и “ просто приехал”. Для меня это больше, чем “просто”. Когда я захожу в подъезд, Захар добавляет:
– Подумал, если ты боишься выходить из подъезда одна, значит и заходить тоже.
Мои мурашки исполняют тройное сальто.
– Спасибо, – шепчу, не отпуская его руку, и пропускаю его вперед. – Третий этаж.
– Третий этаж.
В глухой тишине подъезда его быстрые, но, как ни странно, не громкие шаги гармонично дополняют звуки от моих, цокающих каблуками. Я не слышу его дыхание. Но чувствую. Хочу ощутить его на своих щеках, губах. Это от холода. Точно, от холода.
Какая же у него огромная спина! Настолько, что я не вижу ничего впереди. Зато замечаю сбоку обшарпанные стены. Не самый цветущий подъезд у меня, на что раньше я внимание не обращала. Почему-то неловко, что он видит это. А еще я думаю о том, звать его к себе в квартиру или нет. С одной стороны – уже очень поздно и пригласи я его, это будет выглядеть двусмысленно. С другой, в знак благодарности, неплохо бы напоить его горячим чаем.
Замечаю, что начинаю идти медленнее, прилагая усилия, чтобы сдержать его скорость. Конечно же, не для того, чтобы дольше побыть с медведем и чувствовать тепло его тела через руку. Нет. Точно, нет. А чтобы оттянуть неловкость по поводу его приглашения у моей двери.
Захар останавливается на моем этаже и поворачивается ко мне:
– Пришли.
Руку не отпускает. Смотрит в глаза. Задираю голову, чтобы ответить на взгляд, и одновременно сжимаю второй рукой воротник шубы. Теряюсь под его взглядом. Чувствую, как моя ладонь в его руке становится влажной. Тяну на себя ее. Захар опускает, но не сразу.
– Ну, пока.
Обычно его голос звучит уверенно, твердо. А тут… Он говорит тихо, с паузой между словами. Будто сдерживается, чтобы не наговорить что-то еще. Что?
– Я… не приглашаю. Уже поздно, – зачем-то оправдываюсь перед ним, мысленно уменьшаясь в размерах до сморщенного сухофрукта.
Не в силах выдержать его въедливый взгляд, пытаюсь попасть ключом в замочную скважину. Связка с ключами звонко падает на пол. Мы одновременно тянемся за ней и чудом не ударяемся лбами. Но наши лица так близко друг к другу, что еще мгновение – и мы встретимся губами. Пока же это делает только дыхание. Его. Мое. Наше. Оно смешивается, растворяется друг в друге. Повисает над нами невидимым, но ощутимым физически концентрированным экстрактом. И звучит он слишком чувственно, интимно.
Мне снова приходится смотреть ему в глаза. Оторвавшись от этой бездны, спускаюсь взглядом к его губам. Они слегка приоткрываются. Я забываю, как дышать. Голова начинает кружиться. Температура тела скачет, как ненормальная, ударяясь о стенки кожи изнутри.
Безумие какое-то. Еще немного, и я распластаюсь у его ног легкодоступной дамой. “Дамой” от слова “дам”.
Торопливо встаю.
Захар вслед за мной.
Забирает у меня ключи и сам открывает замок, будто делал это сотни раз.
– Я к чужим женщинам в гости не хожу. Когда будешь свободна, Варвара Борисовна, тогда подумаю.
Он называет меня “чужой женщиной”. Вроде ничего особенного, но звучит холодно. Как-то гадливо. Верю, что он не красуется, для него это не высокопарные слова, а принцип.
А еще я замечаю другое.
Он не говорит “если будешь свободна”.
Он говорит “когда будешь свободна”.
И уходит. Не попрощавшись.
Глава 8.
– Какого хрена вчера было?! – именно так я отвечаю на утренний звонок Глеба, который соизволил это сделать только на следующий день после нашего сорванного свидания. – Ты знал, что я приеду и не предупредил, что будешь не один! Ты меня не проводил, зная, что я не просто боюсь быть одна в подъезде, а охренеть, как боюсь! Тебе плевать, как и во сколько я попала в квартиру?!
Я облокачиваюсь о столешницу кухонного гарнитура, смотрю на букет от Захара на столе и злюсь еще больше. Мне сложно разобраться в своих эмоциях. Двое мужчин. С одним я сплю. С другим… Мысленно обрубаю дальнейшие пошлые мысли, и выбираю другое: оба бесят. Оба!
– И тебе здравствуй. Я бы проводил, если бы ты дождалась меня, как я и просил. Ты сама ушла. Это твое решение. – говорит назидательным тоном. Я же с каждым его “бы” злюсь все больше. Ненавижу эту частицу, она всегда стоит рядом с фальшью, которая расходится с действиями. – Перезвони, когда успокоишься.
Когда мне говорят слово “успокойся”, оно действует на меня как детонатор. Я взрываюсь еще мощнее и быстрее.
– Я спокойна, как удав! – От моего визга кот с дикими глазами пулей вылетает из кухни, не доев корм и разбросав его по полу. Пушка от скорости сносит на поворотах, и через пару секунд я остаюсь на кухне одна. – И не разговаривай со мной в таком тоне. Будто я провинившийся ребенок, а ты снисходительный взрослый папочка!
– Так ты и есть ребенок. Сама обиделась, сама ушла. Взрослые люди умеют разговаривать.
– Ты для этого позвонил? Это все или будет добавка нравоучений? – про свой сюрприз из принципа не говорю и не скажу.
– Хотел рассказать про нашу поездку в горы. Везу тебя в глухую тайгу. Как ты и хотела. Тебе почетное поручение. Выбери от нас на Новый год какой-нибудь символический подарок хозяину турбазы. Полезный для зрелого мужчины, – он делает паузу, но звучит она не как ожидание моего ответа “согласна-не согласна”, а как постановка задачи от шефа и время на ее осмысление.
Он уже говорил, что на Новый год мы едем в маленький поселок Бурятии, где последние несколько лет встречаются его друзья семьями. Глеб там ни разу не был. И везет меня туда. То есть наша пара обретает более серьезный статус. Но сейчас, вместо радости от ожидания совместной поездки, я испытываю только раздражение. Я пытаюсь утихомирить себя и засовываю рвущийся острый язычок в одно место, решаю поговорить с ним при личной встрече и выдавливаю из себя:
– Хорошо. Возьму что-то нужное для здоровья.
Кладу трубку первой, обрывая его на полуслове. Может, я и правда на пустом месте разгоняюсь? Глеб не мог угадать, во сколько точно я приеду, не знал о моем сюрпризе. Плюс, у него сложности в бизнесе, проверка налоговой – это всегда серьезно. И, ладно бы с женой был, а я ведь взъелась, что с другом! Дело в нем? В Шишкине?
Терпеть не могу ковырять себя самоанализом, поэтому включаю музыку погромче и начинаю подпевать, заглушая внутренние голоса. У меня, как обычно, получается. Я знаю свои “переключатели” настроения. Классная композиция, любая физическая нагрузка и рутина всегда спасают от мрачных мыслей и поднимают настроение, каким бы поганым оно ни было.
Меняю воду в вазе, упаковываю в контейнер купленный легкий перекус на работу, собираю кошачий корм с пола и собираюсь на работу. О вечернем приеме Захара вообще не думаю. Совсем. Ни капельки. Даже не помню, как зовут этого медведя.
С сушилки в ванной комнате беру новые комплекты белья. Выбираю ярко-желтый. То, что нужно. Сверху надеваю толстый спортивный костюм – сегодня мерзнуть я не планирую. До сих пор, при воспоминании о вчерашнем колотуне, передергивает. Ах, знали бы мужики, что может скрываться за женской шубой и мешковатой спортивной одеждой.
В клинике между приемом пациентов ко мне заглядывает Глеб. Закрывает за собой дверь и притягивает меня к себе. Высокий, красивый, спортивный, богатый, еще и холостой – мечта любой девушки. Он не дает сказать мне и слова, забирается руками под мой медицинский халат и сжимает грудь, довольно мурча, как кот. Целует в губы, слегка покусывая, отодвигает бумаги со стола, подхватывает за ягодицы и опускает на стол. И, судя по тому, что он начинает расстегивать пуговки на халате, намерения у него взять меня прямо в кабинете, когда за дверью ходят другие люди и в любую минуту кто-то может попытаться войти ко мне.
– Глеб, – упираюсь ладонями ему в грудь и настойчиво отодвигаю от себя, в то время как он облизывается при виде моей груди в желтом прозрачном лифе. Мне нравится видеть его желание, но заниматься сексом в клинике, когда я здесь работаю, так себе идея. – Во-первых, я все еще злюсь на тебя. А во-вторых, у меня через десять минут пациент.
– Нам хватит. Мой развратный доктор. Хочу тебя. Намокла уже? – Что? Я ему что, реактивная секс-феррари, которая заводится за три секунды? Он начинает больно зажимать меня и целовать шею, я же только сильнее сопротивляюсь. Ни капли не возбуждаясь. – Всегда хотел тебя прямо здесь, в кабинете. Или зажать тебя в туалете, загнуть у раковины и жестко трахнуть под звуки бегущей воды.
Я за самые смелые сексуальные фантазии. Но он так груб со мной, что у меня включается обратная реакция. И это точно не “мокнуть” – это “замри, потом вломи и беги”. Плюс, стоматологический кабинет для таких экспериментов не подходит. Прям совсем. Как и туалет… Я брезглива до ужаса.
– Кто-то в кабинке должен громко журчать, пока ты меня… у раковины? Тебя это возбуждает?
– Ты совсем?! – Он отшатывается от меня и ошарашенно смотрит. – Кран открыть, чтобы твои крики заглушить.
– Ты думаешь, я забуду, где мы? И буду орать во все горло?
Мне становится смешно. Хохочу до слез, пока он обиженно дергается, показательно поправляя рукой член в идеально отглаженных брюках со стрелками. Даю руку на отсечение, какого цвета у него сегодня носки. Идеально белые. Как и трусы.
Кто-то дергает за ручку двери с обратной стороны. Мой “хочун” нервничает и приводит себя в порядок. Я застегиваю пуговицы. Иду к зеркалу, поправляя растрепавшиеся волосы.
– За пять минут до приема это, правда, Глеб, плохая идея.
Мне по-прежнему смешно. Ему – по-прежнему нет. Странная мы пара. То ли дополняем друг друга, и противоположности притягиваются. То ли вообще друг друга не понимаем, и расстояние между нами только увеличивается. Судя по недовольному выражению лица Глеба, прямо сейчас перед его глазами маячит второй вариант. А я… А что я? Иду открывать дверь. Мне работать нужно.
В кабинет проходит Дарья Олеговна с медицинской картой, за ней идет восьмилетняя Маша с мамой, по совместительству моим нутрициологом Настей. Как обычно, она заходит только поздороваться со мной и ждет дочь в коридоре.
Маша – удивительный ребенок, самостоятельный и безумно смелый. Говорит “В группе поддержки не нуждаюсь”. Как так может говорить восьмилетний человек?! И ведь ей страшно – вижу, как она сжимает кулачками защитную накидку, но она стойко справляется со своими эмоциями.
В самый первый ее прием я подарила ей фигурку оленя. Как она была счастлива! С тех пор мы с ней и дружим. Она доверила мне свои зубы, а я подарила ей свое сердце – она самая бесстрашная малышка из всех моих пациентов.
Во время первого приема я всегда дарю девочкам небольшие игрушки, а мальчикам – медаль за смелость. И делаю это до того, как ребенок садится в кресло. Проговариваю, что это сюрприз в честь их храброго взрослого поступка. Чтобы просто прийти тоже нужна смелость. И даже если дети весь прием ревут и отказываются открывать рот, в конце я все равно их хвалю, рассказываю, что даже взрослые боятся, что это нормально.
Мама, всегда об этом помню, рассказывала мне жуткую историю из своего детства. Врач и медсестра ее обманули, что пощекочут зуб, а сами начали удалять без анестезии. Конечно, у мамы началась истерика. Тогда эти коновалы не придумали ничего лучше, чем привязать ребенка к креслу и открывать ей насильно рот руками. Ей порвали рот. Пришлось зашивать.
Каждый раз, когда я представляю маму испуганной малышкой, плачущей, молящей родителей спасти ее, мне становится плохо. Я бы таких врачей лишала права работать! Да, случаи бывают разные, иногда жесткие меры – единственный выход, но все равно, мне физически больно от маминого опыта.
Меня она водила только в платные клиники, к лучшим врачам, хоть это и стоило очень дорого по тем временам. А денег у нас особо не было. Мама – педагог, папа – служил в полиции. Именно тогда я и решила стать стоматологом, чтобы будущие мамы не страдали у стоматолога так, как моя, хоть и отношения у нас всегда были очень специфическими.
Что касается моей инициативы, поощрения юных пациентов и создания положительного образа стоматолога, то в клинике ее не поддержали. Неэффективные расходы. Раз в месяц я выделяю из своего бюджета существенную сумму и хожу за сюрпризами для малышни в детские магазины.
– Настя, привет, давно не виделись. Сколько тебя не было?
– Полгода. Плановый осмотр у Маши. Ничего не беспокоит.
Киваю и присаживаюсь перед ребенком:
– Ты мой самый дисциплинированный пациент. Не удивлюсь, если ты сама родителям напоминаешь о стоматологе, – она кивает: так и есть. Прежде чем надеть перчатки, достаю из нижней тумбочки сюрприз для Маши. – Это тебе. Увидела у девочки-блогера такие фломастеры. И сразу о тебе подумала. Ты же любишь рисовать?
– Люблю. Только я уже не маленькая, Варвара Борисовна. И не в первый раз у вас. Меня задабривать не нужно.
Смотрю на нее и не могу сдержать улыбку. Она всегда очень рассудительна, не по годам мудра и хочет казаться взрослой.
