Он протянул мне ложку из мелкозернистого дерева. От времени она стала почти бесформенной. Похоже на ручную работу. Возможно, Луи сам ее вырезал. Прежде это было обычным делом. Интересно, каково обладать подобной вещью? Использовать ее. Знать, откуда взялась каждая царапина, каждая подпалина, каждая зарубка. Я осторожно погладила потертое дерево.
– Ни в коем случае не замачивай деревянную ложку, – сказал Луи. – Просто протирай тряпкой. Не то она разбухнет от воды и покоробится.
Я кивнула. Наверное, я понимаю. Он хочет сохранить ее кухню нетронутой. Хочет сохранить следы ее рук на кухонной утвари; воздух, которым она дышала; частички ее кожи, ее волосы, ставшие пылью. Он снял со стены большую алюминиевую кастрюлю. Тоже старую и потемневшую от времени.
– Мы используем эту кастрюлю, – сказал он. – А это mouli.
Луи указал на большую хромированную штуковину, которая выглядела такой же древней и изношенной, как все на кухне. Деревянная ручка, несколько дисков, металлическая сетка внутри емкости размером с таз для умывания.
– Мы используем ее, чтобы отсеивать рыбьи кости и делать томатное пюре.
Я коснулась стенки mouli. Она была немного жирной, как будто он мыл ее еле теплой водой. Я попыталась представить, как использую ее, поворачивая деревянную ручку. Вся эта посуда старая, подумала я. У каждого предмета есть история. Каково это – иметь историю? Знать подноготную каждого инструмента, каждой сковородки, каждого рецепта.
– Прекрати, – сказал Луи. – Все должно оставаться на своих местах. Я должен знать, где что лежит.
Я кивнула. Да, я понимала. Кухня – это все, что от нее осталось. Для него беспорядок – часть ее памяти, темнота, которую следует поддерживать. Работать здесь будет тяжело. Его горе покрывает все, словно ржавчина. Я осмелилась намекнуть, что неплохо было бы открыть окно, но он лишь заворчал и открыл ящик буфета. В нем лежал какой-то сверток, перевязанная грязной розовой лентой стопка сшитой вручную бумаги. Он открыл его, и я увидела исписанные корявым почерком страницы. На одних красовались, вероятно, цитаты, на других – круги от кофе или вина либо отпечатки грязных пальцев. Но Луи обращался с листами с благоговейным трепетом, словно верующий с частицей Креста Господня.
– Это ее кулинарная книга. Не прикасайся к ней, – сказал он. – Здесь все ее рецепты. Я прочитаю их тебе, но ты не должна ничего менять. Ни единой мелочи, ясно?
Я еще раз кивнула.
– Ясно.
Снова этот звук.
– Кхм. Да уж постарайся. Итак. Буйабес.
Он словно мастер боевых искусств, который объясняет мальчику из провинции, как правильно держать меч. Он дает мне подержать деревянную ложку. Остальное пока трогать нельзя.
– Просто слушай, – говорит он. – И чувствуй. Когда готовишь, надо чувствовать, а не знать.
Потрепанная страница исписана корявым почерком Марго. «Марсельский буйабес. Любимое блюдо Сирано». Луи заметил мой взгляд и убрал рецепт подальше.
– Сначала пассировка. Возьми лук, чеснок, фенхель, тимьян, шафран, кайенский перец и свежую апельсиновую цедру. Слегка обжарь все вместе в оливковом масле, пока ароматы не объединятся и не станут ярче. Улавливаешь?
Я кивнула.
– Свежий фенхель и семена фенхеля. Для этого рецепта нужно и то и другое.
Он хранит специи на полке сбоку от старой почерневшей плиты. Семена фенхеля лежат в желтой жестянке из-под шоколадного напитка Banania. Шафран – в стеклянной банке из-под вишневого джема Andros. Он показывает, сколько брать; большую щепотку семян фенхеля; маленькую – шафрана. Он оставляет папку открытой, и я снова замечаю эту странную небрежную пометку на полях.
«Сирано его обожает».
– Кто такой Сирано?
Луи отмахнулся от вопроса нетерпеливым жестом.
– Неважно. Слушай внимательно. Теперь насчет томатной пасты и свежих помидоров для сладости. Возьми «Марманд». В нем меньше семян.
Должно быть, на моем лице отразилось некоторое недоумение.
– Ты же знаешь, что такое «Марманд»?
– Узнаю, – пообещала я.
Если честно, мне становилось не по себе. И это простой рецепт?
– И рыба, – продолжил Луи. – Нужна разная мелкая морская рыба. Морской угорь, мерланг, скорпена, ласкирь, солнечник, барабулька. Возьми разной понемногу. Бери что подешевле. Смотри, чего сегодня больше поймали. Бери самую неказистую. Этот суп придумали для того, чтобы пустить в дело неказистую рыбу, которую иначе никто есть не станет.
Я снова кивнула. Я понятия не имела, как выглядит вся эта рыба.
– Рыбу добавляй слоями. С той, что получше, сними филе и отложи на потом. А головы и кости смело клади в суп. Слоями по всей кастрюле. Окропи белым вином и плесни капельку пастиса. Приправляй по ходу дела. Залей рыбу водой и кипяти, пока из нее не выйдет жир. Нам не нужен чистый бульон; он должен быть чертовски мутным. Затем закрой кастрюлю крышкой. Убавь огонь, и пусть побулькает часок, пока готовишь rouille. Нужно перетереть чеснок, яичный желток, кайенский перец и шафран с хлебными крошками в ступке, добавить оливковое масло и хорошенько растолочь. Его подашь с поджаренными ломтиками хлеба, когда суп будет готов.
Он покосился на меня.
– Ты еще слушаешь?
– Да.
– Кхм. Теперь насчет mouli. Она нужна, чтобы пюрировать суп и отделить крупные кости и рыбью чешую. Используй мелкий диск и налегай что есть сил – это тяжелая работа. Затем вылей суп обратно в большую кастрюлю и свари в нем остатки рыбы. Вынь их, как только приготовятся. Подашь отдельно. Суп должен стоять теплым на плите, а рыба – в кастрюле для подогрева. Выносишь в зал, и пусть сами себе наливают. Rouille подашь на этой тарелке в цветочек, вместе с поджаренными хлебными ломтиками. Обычно у нас с полдюжины гостей на блюдо дня, но все прекрасно знают: кто не успел, тот опоздал.
Я снова кивнула.
– Поняла?
– Я разберусь. Вот увидишь.
Я сказала правду… ну почти. Я очень быстро учусь. Наш с матерью образ жизни требовал умения приспосабливаться. Я никогда не ходила в школу, хотя очень много читала – книги из распродажных корзин, книги из библиотеки, книги, найденные на автобусных остановках и железнодорожных станциях. Я могу ровно за десять секунд подсчитать стоимость тележки в магазине. Я бегло говорю на четырех языках и сносно еще на нескольких. И у меня в голове множество карт, множество местечек, множество городов, которые мы любили, или из которых бежали, или в которых оставались на время, а по пути я впитывала историю и культуру, как губка. Но это совершенно новый навык. Абсолютно незнакомый язык. Я невольно боялась того, что ничего не знаю, что у меня нет нужных инстинктов.
Я пытаюсь представить, как Маргарита хлопочет на этой кухне. Пытаюсь представить ее рядом с собой. Она ласково направляет мои движения. Луи суровый учитель. Она была бы мягче. Она бы посмеялась над его угрюмостью. Она бы открыла окно. Она бы напевала себе под нос за работой, не обращая внимания на тех, кто мог ее услышать. Она была бы хорошей матерью, хотя в La Bonne M?re нет никаких следов детей. С помощью Марго я могу научиться быть другим человеком. Человеком, который готовит, который слушает, который заботится; который не слышит зов ветра и не следует за ним, если ветер переменится.
6
24 июля 1993 года
Рыбный рынок находится рядом со Старым портом, Quai de la Fraternitе. Хаотичное нагромождение палаток и лотков, некоторые под зонтами, другие прямо под утренним солнцем. Одни рыбаки продают улов прямо с лодок; другие из ведер, корзин и клетей, накрытых слоями водорослей.
Я не ожидала такого беспорядка. Где хотя бы ценники с названиями рыб? Но ценников не было, а я совсем не разбиралась в рыбе. Я узнала устриц. И лобстеров, хотя никогда их не пробовала, но что это за колючие чудища, и рыба сплошь из головы и зубов, и гладкие опаловые существа без глаз с щупальцами-бахромой?
Очередей видно не было. Покупатели уже толпились перед палатками и явно знали, что им нужно. Я задержалась у лотка с рыбой достаточно надолго, чтобы вызвать недовольство женщины за мной и самого торговца в желтом дождевике и с кислым выражением лица.
– Рыбу брать будете или как?
– Мне… мне нужно приготовить буйабес.
Женщина отпихнула меня и заявила:
– Шесть барабулек. Одного размера.
Торговец потянулся и достал из кучи шесть рыб. Они были гладкими и яркими, цвета осеннего заката, с глазами, похожими на глянцевые опалы. Я стояла в стороне, пока женщина расплачивалась, и держала свою корзинку на вытянутой руке. Затем я повторила, чуть громче:
– Мне нужно приготовить буйабес. Я от Луи. Из La Bonne M?re.
Мужчина поднял взгляд.
– Луи Мартена?
Я кивнула.
– Он говорит, надо взять мерланга, скорпену, солнечника…
Женщина из другой палатки фыркнула.
– Слишком жирные. Вам нужны колючие лангусты. Получится отличный наваристый бульон.
– Креветки. Мидии. Крабы, – возразила другая.
Вскоре все выкрикивали названия своего товара, а я стояла с корзинкой и чувствовала себя крайне глупо. Их голоса лязгали, как сковородки, и внезапно мне так захотелось к маме, что я чуть не заплакала…
– Не слушай их. Я знаю, что тебе нужно.
Голос донесся из палатки слева. Я подняла взгляд и увидела неопрятного блондина лет тридцати – тридцати пяти в обрезанных джинсах и гавайке. Он смотрел на меня из-под полей потрепанной соломенной шляпы. Он взял кусок газеты и быстро набрал рыбы с лотка перед собой.
– Барабулька. Разная костлявая мелочь. Тригла. Губан. Угорь. Пара скорпен.
Он завернул рыбу в газету и протянул мне с улыбкой.
– Вот. Это подойдет.
При виде моего нерешительного лица его улыбка стала шире.
– Поверь мне. Это то, что тебе нужно для буйабеса.
Мать часто говорила мне, протягивая один из своих травяных амулетов: «Это то, что тебе нужно. Сандаловое дерево для сладких снов. Розмарин для памяти. Поверь мне. Это то, что тебе нужно».
Я положила рыбу в корзинку.
– Спасибо. Сколько с меня?
Мужчина ухмыльнулся.
– А это не моя палатка. Я друга жду.
Он указал на заведенный потрепанный серый фольксваген на той стороне улицы.
– Запрыгивай, подбросим.
Я нахмурилась и заплатила за рыбу, вспомнив, как платила за то, что воровала мать. Затем я направилась за ним в фургон. Очень уж лень было тащиться обратно вверх к бистро. Пассажирская дверь открылась с громким скрежетом. За рулем сидел еще один мужчина. Высокий; за сорок; короткая бородка, седеющие волосы небрежно связаны в хвост; приятное открытое лицо.
– Это Махмед, – сообщил мужчина в гавайке. – А я Ги. Можешь сесть посередине.
Я забралась в древний фургон, в котором пахло чем-то неожиданно сладким. На зеркале заднего вида висел стеклянный амулет в форме круглого синего глаза. У меня был такой, когда мы с мамой путешествовали по Греции. Амулет, чтобы отвращать дурной глаз; амулет, чтобы сделать нас невидимыми.
– Ты из Греции? – спросила я Ги, который забрался в машину следом за мной.
– Да вроде нет. А ты?
– Я отовсюду понемногу.
Мать научила меня так отвечать на вопросы, откуда мы. Отовсюду понемногу, словно семена, которые ждут тепла, чтобы прорасти. Ги что-то сказал Махмеду. Слишком тихо, чтобы я поняла, но я разобрала название La Bonne M?re и заметила, как между ними что-то промелькнуло, какая-то искра, теплая, дружеская.
Он снова повернулся ко мне.
– А тебя как зовут?
– Вианн.
– Как бастида в Ло и Гаронне?
– Да, – с удивлением сказала я. – Бывал там?
Ги улыбнулся.
– Я родился в Тулузе. Но мой дед жил в Монкрабо. Мне там нравилось. Я хотел остаться там навсегда. Но большинство людей хотят перебраться на побережье. Туда, где можно заработать.
– А чем ты зарабатываешь?
Он улыбнулся. Его глаза были сложного серо-зеленого оттенка, как у деревьев под зимним солнцем.
– Мы затеваем одно дело. На подготовку нужно еще несколько месяцев, но когда все наладится, мы будем…
– Купаться в золоте, – закончил Махмед с усмешкой человека, который слышал эту шутку множество раз.
– Вот именно. Мы будем купаться в золоте, – подтвердил Ги. – Вот увидишь, о маловерный.
– Проблема не в моей вере, – сказал Махмед. – Проблема в твоем здравом рассудке, друг мой.
Ги покачал головой.
– Все получится.
Он снова повернулся ко мне, глаза его сияли.
– Видишь, что мне приходится терпеть? – спросил он. – Скепсис и неуважение!
Махмед засмеялся. В его смехе было что-то особенное; я узнала это, но не чувствовала с тех пор, как заболела мать. В фургоне было жарко, я слышала запах тепла, перемешанный с непонятной сладостью; сладостью детства, знакомой только по книгам, ароматом ванили, специй и сливок, простыней, сушившихся на солнце. Из-под нее пробивался более сложный запах осенней листвы и петрикора, лесов, не видевших дневного света, затонувших кораблей и пиратских сокровищ, фейерверка и горящих поленьев.
