Страница 4 из 9
Мужчина, присевший своим задом на стул, рассмеялся.
– Права?
– Плава. Не есть кашу! – вздохнула Лелька.
– Есть, конечно! – подтвердил гость.
Я за спиной дочери пригрозила ему поварешкой. Кравцов понял намек и добавил серьезным тоном.
– Но у твоей мамы тоже есть права. Право расстроиться, если ты не оценила ее кашу и не стала есть. Еще у твоей мамы есть право не делать печеньки. Знаешь, почему?
– Почему?
– Потому что, если ты не поешь кашу, мама расстроится. А в расстроенном виде печеньки получаются пересоленными и жесткими, как камни.
– Я смогу глызть.
– И тогда без зубов останешься. Придется идти к зубному врачу… С вот такой дрелью! – широко распахнул руки Кравцов.
Лелька ахнула и застыла.
Я зашипела на Кравцова. Нам к стоматологу идти в следующем месяце на осмотр, я столько раз рассказывала дочери, что это не страшно и совсем не больно, а он мне тут… дрелями угрожает!
– В общем, лучше мягкая и теплая каша. Она с комочками? – поинтересовался Кравцов.
– Нет в моей каше комочков! – отозвалась я возмущенно.
– Тогда это просто песня.
– Какая песня? – спросила Леля.
– Веселая. Я бы спел, а ты петь любишь?
– Очень…
– Но для пения нужны силы и хорошее настроение, а они – в каше! – заключил Кравцов.
Леля задумалась, а я на минутку даже восхитилась: надо же, какой круговорот каши в детском воспитании придумал Кравцов!
Язык-то у него хорошо подвешен, умеет убеждать. Я и сама чуть не поверила, что манная каша – это подарок небес!
В общем, Леля стала есть кашу. Точно такую же кашу я плеснула на тарелку себе и гостю, добавила на стол блюдо со свежеприготовленными гренками.
– Приятного аппетита.
– Спасибо, – поблагодарил мужчина.
Он попробовал осторожно кашу, откусил немного от гренки, потом, словно удостоверившись, что ЖЕНЩИНА готовить-таки умеет и не отравит его, несчастного, принялся активно работать ложкой и челюстями.
– Подскажите, Нина… – обратился он ко мне.
Я замерла, сердце екнуло. Таракашки дружным строем вздохнули протяжно от восторга: как тепло прозвучало мое имя из уст мужчины.
– Как далеко это ваше… Снегирево… находится от города?
– Все еще надеетесь пешком добраться?
– Пытаюсь понять, как далеко меня увезли и выбросили… – нахмурился мужчина. – А еще прикидываю, успею и смогу ли я предотвратить катастрофу.
Поневоле я заинтересовалась:
– Какую катастрофу? Что у вас стряслось?
Глава 4
Алексей
– Что у меня стряслось? – повторяю задумчиво.
Смеюсь… Я сам не знаю, что стряслось. Это считается за ответ?
Нутром чую, налажал я жестко, и сердце подсказывает, что в этом мой близкий друг замешан. Но что именно я сотворил?
Не помню… Как и не помню сутки накануне…
Не помню ни-че-го! Вот это меня накачали!
– А у вас? – интересуюсь в ответ, наблюдая, как Нина подтирает кусочком хлеба остатки манной каши на тарелке.
– У меня? – удивляется в ответ.
Она округляет глаза, смущенно переводит взгляд в сторону. На нее приятно смотреть.
Темные, гладкие волосы девушки даже на вид кажутся шелковистыми и тяжелыми. Хочется убедиться, так ли это на самом деле.
Бойкие, темно-карие глаза, разрез немного миндалевидный, выдает присутствие восточных кровей, затесавшихся в родословной. Кожа золотистая, приятного оттенка, как будто Нина немного загорела на солнце или смоталась в отпуск перед Новым годом.
Она милая, лицо яркое даже без косметики. Губы естественные, мягко очерченные. Нижняя губа чуть пухлее верхней.
– Да, у вас. Что стряслось у вас, Нина?
– Ничего.
Она быстро встает из-за стола, собирая грязные тарелки и опуская их в мойку. Хозяйственная, к тому же. Я наблюдаю, как она замачивает тарелки с кашей под струей теплой воды и выдавливает знаменитый фейри на губку для мытья посуды, взбивая пышную пену.
У Нины тонкие красивые запястья. На левом предплечье от косточки запястья до самого локтя тянется едва заметная россыпь чернильных звездочек, как будто кто-то рассыпал над ней млечный путь. Ей идет. Так неброско, женственно и очень к ней подходит. Не знаю, почему, но мне нравится наблюдать за тем, как она моет посуду.
Я сто лет не видел, как кто-то моет посуду руками. Ни сам, ни в гостях у друзей. Все состоятельные, с домами, набитыми техникой и прислугой. В некоторых даже есть специальный человек, который занимается только тем, что принимает одежду и начищает обувь гостям.
Нина моет посуду руками, взбивая пену, окуная тарелку под струю воды ритмично и плавно, и ее движения умиротворяют.
Такая приятная обстановка: окно залеплено под самый верх снегом, слышно, как воет ветер.
За столом дочурка Нины калякает восковым мелком на бумаге и вылезает с рисунком на стол. От усердия девочка вывалила язычок изо рта и облизывает им нижнюю губу.
Еще и эта девушка с горой немытой посуды, напевает себе под нос. Они такие славные… Меня как будто вытряхнули из привычного мира и перенесли в другой.
– С чего вы вообще решили, что у меня что-то стряслось?
– Вы моете посуду без перчаток.
Нина замирает, поворачивается на меня с любопытством.
– И?
– Говорят, синтетические моющие вещества портят кожу и маникюр. У вас маникюр.
– Да.
– И вы его испортить не боитесь.
– Нет, не боюсь. Мой мастер делает крепкое покрытие.
– Знаете, девушки, которые готовятся встречать новый год в глуши, в компании любимого мужчины, обычно стараются не допустить даже крохотного шанса испортить что-то в своей внешности. Тем более, вы. В этих условиях. У черта на куличках, вдали от цивилизации, в селе Снегирево. Думаю, у вас что-то стряслось. Иначе бы вы не встречали Новый год в компании только своей дочери!
Нина удивленно смотрит мне в лицо. Пена сползает с губки, вода шумит едва слышно.
– И все эти выводы вы сделали, только посмотрев на мой маникюр и губку с пеной в руках? – спрашивает она.
Я несколько секунд выдерживаю паузу, потом усмехаюсь:
– Нет, конечно же. У вас в гостиной полно семейных фото, из чего можно сделать вывод: семья дружная. Вы привыкли находиться в их кругу и не стали бы праздновать новый год в одиночку. Значит, что-то стряслось. Мужчины у вас нет! – добавляю с каким-то удовольствием.
– А это еще почему?!
– Потому что меня в дом тащили вы.
– Может быть, он просто… просто не приехал! Еще…
– Нина, вы угрожали мне ружьем.
– Для самообороны.
– Вот! – подчеркиваю. – Для самообороны. Значит, на мужчину не надеетесь в принципе. Вы одиноки.
– Скажите, вы адвокат? Юрист? Или кто-то в этом духе? – уточняет Нина.
– Я? Нет. Не угадали. Даже близко – нет.
– Странно. Но такой же дотошный буквоед.
– Предпочитаю, когда меня называют внимательным и наблюдательным.
– Очень наблюдательны, когда обращаете внимание на других. Но невнимательны к себе. Иначе бы я вас из сугроба, у черта на куличках, в селе Снегирево, не вытаскивала. Где-то вы пропустили, Алексей!
Невольно я смеяться начинаю, признавая отчасти ее правоту. Но все же она не права. Потому что…
– Нет, тут другое. Не то, чтобы я был невнимателен…
Я плохо, что помню из произошедшего со мной до пробуждения. Память – вязкое болото с обманчивыми кочками. Но фамилия Поздняков и знание, что он, мой близкий друг, был в этот момент рядом, крутится на поверхности.
Что-то ему от меня было нужно… Что-то…
– И что же это другое? – не унимается Нина.
Я почти схватился за мысль, как вдруг ее перебивает вопросом девушки:
– Смородиновый чай будете?
– Что?
– Чай смородиновый, – Нина размахивает прозрачным чайником, с жидкостью красного цвета. – Черная смородина и мята. Очень освежает. К тому же этот чай обладает противомикробным и мочегонным действием, что в вашем случае очень хорошо. Быстрее от токсинов избавитесь!
– Смородиновый. Черт… А я только-только за мысль ухватился! – вздыхаю. – Ладно. Давайте…
Голова трещит. Пытаюсь вспомнить, тру виски, пока они гореть не начинают, но ничего не выходит.
– Не выходит! – выдыхаю я.
– Слишком стараетесь, – замечает Нина.
Замечание приходит откуда-то из-за спины. Эта девушка ни секунды не сидит без дела. Она снова появляется в поле моего зрения, но теперь уже с какой-то чашей, полной воды, в которой болтаются яйца странного цвета и формы.
– Что? – спрашиваю я.
– Вы. Слишком стараетесь вспомнить. Делаете неправильно. Расслабьтесь, начните с того, что вам о себе известно. Лучше запишите на листочек. Понемногу доберетесь до событий, почему вы оказались здесь. Для начала подумайте, вы в Снегирево не живете?
– Я живу в столице. Я, Алексей Кравцов.
Нина складывает губы буковкой «о».
– Кравцо-о-о-ов? Другое дело!
Я приосанился, расправив плечи, Нина прыскает от смеха:
– Мне ничего не говорит ваше имя, зря стараетесь так подчеркивать.
Вот же…
