Петр Александрович уже не участвовал в спектаклях проявления покорности воле русского императора, нужно было срочно отправляться в Петербург, но Василий Петрович сполна ощутил бремя власти. Капнист был не привычен к светским беседам, особенно с восточной спецификой, потому старался побыстрее решить все вопросы, порой в малом уступая местным князькам-ханам.
Все окружные ханства выразили желание стать подданными русского императора. При том, что Картли, Кахетия и Аварское ханство, получали, в сравнении с иными ряд привилегий. Все условия нового договора, который должен быть подготовлен в ближайшие два месяца, должны были быть одобрены уже бывшими ханами в Петербурге. Там же, в русской столице, будет объявлено о новом территориальном делении кавказского региона.
Можно было добивать персов, гнать их до Афганистана и дальше, но в планах компании, этого не предусматривалось. Не та в Европе ситуация, чтобы отвлекаться на большие войны. А то, что война могла стать затяжной, так это факт. Взять под контроль север бывшей персидской державы одно, тут и ранее проявлялся сепаратизм, но идти в исконно иранские территории, или в Афганистан, значит увязнуть в партизанской войне, чего нужно избежать.
* ………* ………*
Петербург
Больница Тайной канцелярии
28 февраля 1752 года. Вечер
Степан Иванович Шешковский не спал уже четвертые или пятые сутки. Так, бывало, час-полтора вздремнет в карете, а потом вновь за работу. Такого напряжения ни он, ни его служба не испытывали даже при проведении операции по нейтрализации Шуваловых и становлению Петра Федоровича соправителем.
Шешковский корил себя за то, что недооценил опасность в лице Марфы Шуваловой. Сработали стереотипы, когда от женщины не ждешь существенных угроз. Между тем, вдова не только была близка к полному успеху в деле, ею задуманном, но Шувалова, по сути, изменила ход истории России.
Теперь Степан Иванович пытался выжать максимальную пользу из сложившейся ситуации. Конечно, понятия «польза» и «покушение на императора» не могут сочетаться в голове человека, который искренне предан нынешнему престолу и отечеству.
Через несколько минут после покушения, Шешковский уже вез императора в новую, пожалуй, пока и единственную больницу Петербурга. Эта лечебница оборудована на месте старого дома Миниха, откуда переехала в Кронштадт школа гардемаринов. Здесь были собраны наиболее перспективные ученики госпитальных школ, которые должны проходить практику и находиться под полным контролем Ивана Антоновича Кашина. У каждого из молодых медикусов, которых император предпочитает называть «докторами» или «врачами», должна быть своя специализация. И это – главное отличие от госпиталей в Сухопутном и Морском корпусах.
Вообще под контролем Тайной канцелярии находилась организация еще трех больниц и двух школ повитух в Москве и Петербурге. Почему именно Тайная канцелярия этим занимается? Скорее, потому, что в этой организации есть определенный кадровый потенциал. Да, и одно упоминание о ведомстве Шишковского заставляет рабочих и служащих выполнять свои обязанности в три раза быстрее и качественнее.
И, вот именно в такую больницу был доставлен Петр Федорович.
Да, император жив! И, видимо, не так все плохо с его здоровьем, как могло показаться людям, которые видели государя сразу после покушения. Петр Федорович был весь в крови с неестественно согнутой ногой. Но, нога была поломана, ее вправили. Кровь же, так обильно вымазавшая императора, была Кондратия Пилова, который отдал свою жизнь, закрыв телом императора. Три пули не оставили шанса ближнику государя выжить. Вместе с тем Петр Федорович лишился глаза. Пуля пробила череп в районе виска и нашла выход рядом с глазницей [Похожее ранение было у М.И. Кутузова]. В остальном же император пострадал мало и должен идти на поправку.
И все бы нормально, но решил Петр Федорович использовать покушение и свое ранение для дел государственных.
– Вы искали меня, сударыня? – спросил Степан Иванович Шешковский, входя в палату к Екатерине Алексеевне.
– Да, Степан Иванович. Я уже второй день пытаюсь добиться с вами общения, коего вы изволите избегать! – сказала Екатерина, присаживаясь в кресло и указывая жестом руки на стул, стоящий напротив. – Присаживайтесь, господин Шешковский, и меньше обращайте своего внимания на мою злость и обиду. Вы должны понимать, что я сейчас разговариваю с человеком, который пытался меня убить, способствовал тому, что жизнь моя теперь подобна судьбе тонущего человека. Я знаю, каково наблюдать за умирающими на воде людьми!
Екатерина даже не намекала, а прямо говорила Шешковскому о том, что она готова с ним разговаривать, несмотря на то, что он способствовал убийству некоторых людей, как и покушению на саму Екатерину Алексеевну. Это, в некоторой мере могло бы Степана Ивановича и насторожить. Но глава Тайной канцелярии знал, что Великой княгине есть, что сказать ему. Шешковский ловил себя на мысли, что он очень хочет признания Екатерины Алексеевны. Он никогда искренне не желал зла этой женщине, но лишь исполнял веление.
– Простите за мою бестактность, Екатерина Алексеевна, но коли это все, что вы пожелали мне сообщить, то я бы поспешил откланяться, ибо уж очень много накопилось работы, – сказал Шешковский и встал со стула.
Вместе с тем, он не поспешил на выход, а чуть замедлился, давая время Екатерине его одернуть.
– Да, сядьте же вы, наконец! – повелительным тоном потребовала Екатерина. – Я должна была вам это сказать, чтобы вы прониклись тем, через что мне приходится переступать, общаясь с вами.
– Хорошо, я весь во внимании, сударыня! – сказал Шешковский и вновь сел на стул.
– Итак, сударь, сегодня утром по вашему настоянию меня перевели в эту лечебницу. Я не против, тем более, что тут находится и мой муж. Да, и наибольшее доверие из всех медикусов у меня к Ивану Антоновичу Кашину, – сказала Екатерина и пристально посмотрела на Шешковского, тот был невозмутим. – Мне важно понимать, почему именно ваши распоряжения обязаны решать мою участь?! Я покоряюсь своему супругу и императору, но никак не его псам!
Шешковский ухмыльнулся и проигнорировал необходимость что-либо объяснять. Псом главу Тайной канцелярии называли уже давно, и Степан Иванович не видел уже в этом какого-либо оскорбления. Да, он считал себя именно верным псом императора. Степан Иванович был убежден, что именно такие, как он, верные псы при правителе, способном стать великим, и могут влиять на ход истории. Иные же, кто мнит себя людьми, способными иметь влияние на императора, долго рядом с троном удержаться не смогут. Шешковский же был уверен, что Петр Федорович может идти на договоренности, лишь выигрывая время для нанесения сокрушающего удара. Судьба Шуваловых и Бестужева тому доказательство. Так что, да – он пес, верный и больно кусающий!
– Господин Шешковский… – Екатерина замолчала, решаясь продолжить разговор. – Перед тем, как ваши люди сопроводили меня в сию лечебницу, я получила письмо от мужеложца короля Пруссии.
Шешковский не смог скрыть своих эмоций и одобрительно закивал головой, улыбаясь.
– Вы знали? – спросила Екатерина.
– Да, сударыня. Одна из причин того, что Вы в этой лечебнице и под надежной защитой, является именно то, что на вас вышли агенты Фридриха Прусского. Позвольте узнать, что же в том письме? Прошу понять меня правильно, сударыня, это моя работа, – сказал глава тайной канцелярии и протянул руку.
Из складок платья Екатерина достала сверток и протянула его Шешковскому.
– Кто его передал? – жестко, как будто рядом с ним не Великая княгиня, спросил Шешковский.
– Генрих Юстус Мюллер! – ответила Екатерина, не обращая внимания на изменившуюся тональность разговора.
– Это брат Федора Ивановича Миллера? – спросил Шешковский, но, не дожидаясь ответа, продолжил. – Михаил Васильевич Ломоносов будет счастлив, что брат его главного противника в научных спорах оказался прусским шпионом. И что предлагает Ваш дядюшка?
– Собрать свидетельства о намерениях России. И будь на то моя воля, Фридрих обещал дать приют и содержание мне и моим детям в Пруссии.
– Во как! – искренне удивился Шешковский. – А король не мелочится, хочет ввергнуть Россию в смуту! Может быть, сударыня, Мюллер указывал на неких офицеров, которые могли бы помочь вам выкрасть детей?
– Нет, того не было. Но я могу предположить, что сперва ждут моего согласия, – ответила Екатерина.
Степан Иванович Шешковский задумался. Он боялся тех мыслей, которые посетили его голову. Очень много работы, и глава Тайной канцелярии небезосновательно сомневался, что еще на одну небольшую шпионскую операцию его просто не хватит. Но страхи нужно подавлять. Если Екатерина Алексеевна согласится, а она согласится. То можно не только вывести на чистую воду Юстуса Мюллера, как и тех, кто за ним стоит. И тогда, скорее всего, Петербург, наконец, будет вычищен от скверны прусского влияния.
– Я уже поняла, к чему вы клоните, Степан Иванович, и мое решение будет зависеть от двух условностей. Первое – я должна знать, что с моими детьми и увидеть их. Второе – я должна знать все про самочувствие Петра Федоровича. Степан Иванович, а где сейчас находятся дети? – Екатерина сморщила лоб, будто размышляла и ее осенила догадка. – Отвечайте же! Какая бы судьба не ждала меня в дальнейшем, я неизменно останусь матерью наследника престола Российской империи!
Шешковский слегка замялся, но все же посчитал нужным ответить:
– Они в Петропавловской крепости.
Наступила пауза. Екатерина Алексеевна молчала, но светилась радостью.
– Он жив! Что бы вы сейчас ни сказали, опровергая мою догадку, он жив! Это Петр придумал использовать свое ранение для того, чтобы увидеть тайных врагов. Передайте императору, что я хочу его видеть и готова помогать Вам во всех делах. И еще… дочь того генерала, который стрелял в Петра… Она для него кто?
Шешковский, ничего не говоря, встал со стула и направился к двери.
* ………* ………*
Петербург
Больница Тайной канцелярии
28 февраля 1752 года
Пятью минутами позже
Я лежал в палате, которая своим убранством мало чем отличалась, а, может, выглядела еще более богато, чем мои покои в Зимнем дворце. Но я не был никогда человеком, который сильно бы ратовал за скромность и аскетизм, в том числе и в отношении интерьера. Императору по статусу положено иметь роскошь. И плох тот правитель, который не может обеспечить себе достойного проживания. Это можно порицать излишества в виде ледяных свадеб, или еженедельных фейерверков. Но, когда император беден, то бедна и его держава. В этом я явно русский больше, чем немец. Вот Фридрих, так тот за лишнюю монету удавится, но я нет.
Уже сутки, как я нахожусь в сознании. Боль стала вполне терпимой. Возможно, какие-то травы все-таки нивелируют болевые ощущения. Микстуры всякие принимаю регулярно.
Это покушение было столь неожиданным, что я боялся начала действительной смуты, но, вероятно, еще больше я опасался за жизнь и здоровье своих детей. Что и кому в голову взбредет, если вдруг меня убьют? Вот именно это и захотелось проверить. Узнать, что могло бы ждать Павла, если меня не станет. Как стали бы его использовать.
Те медикусы, которые меня смотрели, сразу же на месте подвергались обработке от меня и от Шешковского. Все вокруг должны были знать, что император, то есть я, умирает.
«Кошка из дома – мыши в пляс!» Вот и посмотрим, кто эти самые мыши или, скорее, крысы, который начинают плясать, когда кот умирает. Я же лечусь только усилиями Кашина, который уже доказал, что умеет хранить тайны. Да, и Шешковский приставил к Ивану Антоновичу охрану, якобы для того, чтобы исключить возможность подкупа медикуса для ускорения моего ухода в иной мир. При том, что подозрения на очередное покушение имелись и небеспочвенные.
Сейчас же, в больнице, которую охраняют не хуже Зимнего дворца, находится и моя жена Екатерина Алексеевна. Я не знаю, что подвигло ее стать на пути пулю, которая предназначалась мне. Это она могла бы стать главным выгодополучателем от моей смерти, но и после того, как Екатерине рассказали о моей скорой кончине, она не стала что-либо делать для того, чтобы провозгласить себя регентшей при малолетнем Павле. Подобное я объяснил для себя тем, что у Екатерины Алексеевны просто нет условно «Орловых», то есть исполнителей, да и покровители явно истощились. Верить в перевоплощение и изменение я не собирался.
Сегодня днем Шешковский доложил, что с Екатериной Алексеевой встречался некий господин, опознать которого не удалось, и тот передал ей письмо. Сразу же появилось предположение, что Великую княгиню используют для своих целей некие силы, работающие на прусского короля. Я повелел Шешковскому привезти Екатерину в больницу, чтобы она не наделала глупостей. Что может знать опальная жена императора про военные приготовления, я не догадывался, но лучше перестраховаться. Итак, пока тактически Фридрих меня переиграл. Хотя я очень надеюсь, что стратегически прусский король уже не оставил себе шансов на победу.
– Ваше Императорское Величество! Вы не спите? – спросил Шешковский, заходя ко мне в палату.
– Заходите, Степан Иванович! – сказал я.
– Я встретился с Екатериной Алексеевной, которая нынче в другом крыле больницы, – начал доклад глава Тайной канцелярии.
– Ну, что она? – задал я пространный вопрос, который был понят моим безопастником.
– Призналась, ваше величество! – с каким-то облегчением отвечал Шешковский. – Сказала, если поговорит с Вами, то готова сотрудничать.
– А ты, Степан Иванович, я смотрю, уже и рад, что Екатерина Алексеевна не очернила себя связями с прусскими выкормышами? – с нотками веселья в голосе сказал я.
Оказалось, что и я рад тому, что Екатерина не стала прусской шпионкой. И дело не только в том, что, случись обратное, то тень легла бы и на меня, а, скорее, это было нечто личное. Не хотелось вновь окунаться в те эмоции и переживания, что испытал ранее. Хотелось стабильной личной жизни или стабильное ее отсутствие. Хотя последнее менее предпочтительно.
Я не перестал оплакивать и жалеть об утрате Иоанны, но, находясь в том состоянии, когда пересматриваются жизненные ориентиры, понял, что мне дали очередной шанс что-то изменять. Я становлюсь более черствым и уже не позволю себе влюбленности, так как любые чувства императора могут по стечению обстоятельств привести к краху всей империи.
Очень хотелось бы увидеть Милоша Петровича, нашего с Иоанной сына, которого я собираюсь официально признать, пусть и без права наследования российского престола. Не стоит черстветь по отношению к детям. Родословная, которую написали Иоанне и ее психически неуравновешенному отцу, позволит Милошу взойти на трон в Сербии или вовсе, в созданной мной Югославии. Возможно, без русских штыков здесь и не обойдется, но на то я и отец, чтобы позаботиться о будущем своего сына. И, важно, чтобы будущее Милоша Петровича только упрочило положение Российской империи.
Шешковский пересказал разговор с моей женой. И тем самым меня озадачил. Я был благодарен Екатерине за то, что она прикрыла меня собой. Не хотел я этого и тогда, сейчас же хотелось отругать женщину за опрометчивый поступок. Искал подводные камни в поступке Катерины, как она может использовать свой поступок к собственной выгоде.
Мысли появились. Уже то, что сейчас ее насильственная отправка в монастырь может сильно сказаться на моей репутации, могло побудить женщину прикрыть меня собой. Но!!! Не могла она в долю секунды просчитать ситуацию, реально же рисковала, была готова умереть. Это только чудо, что пуля лишь разобрала ее кожу у плеча. Сейчас Катерина приходит и преспокойно сообщает о том, что шпион Фридриха передал ей письмо. И еще более странное для меня – Екатерина не воспользовалась ситуацией и не начала прорабатывать варианты своего регентства. Знала, что я выжил и иду на поправку? Кто-то проговорился?
– Оставим вопрос с Великой княгиней на потом! – сказал я, сам не заметив, что назвал Екатерину по титулу. – Что там произошло на Совете?
– Кирилл Разумовский, как мы и думали, начал двигать своего брата на регентство. Никита Юрьевич Трубецкой остался верен, даже пребывая в уверенности, что жить Вам осталось несколько дней. Разумовские общались и с лейб-медикусом Кандоиди и с Иваном Антоновичем Кашиным. Оба лекаря подтвердили легенду, что Вы при смерти. В «Петербуржских ведомостях» вышла статья, где описываются Ваши ранения, как несовместимые с жизнью. После этого братья и стали действовать. Алексей Разумовский решился обнародовать свидетельство венчания с Елизаветой Петровной, – докладывал Шешковский.
– Это хорошо, что Разумовский не заметил подмены свидетельства! – сказал я.
Действительно, он был законным мужем тетушки. Только такие родственнички мне нужны ровно на столько, насколько необходима корове пятая нога. У Разумовского было выкрадено свидетельство. После его переписали, почти что все слово в слово, но за малым исключением – изменили имя священника, который их венчал, сделали ошибку в названии храма. Была полностью переписана и церковная книга, откуда убрана запись о венчании Елизаветы и Алексея. Священник, что венчал государыню и певчего хора, сейчас готовится к отправке в Америку, там епископы нужны, скорее, только один епископ. Так что опровержение в газете будет выглядеть, при необходимости, аргументированно.
– Они Миниха или Голицына не убьют? – спросил я.
– Я осмелился послать и к ним и к Неплюеву людей, чтобы предупредили. Пока вестовые доберутся, у нас все уже должно закончиться, – ответил Шешковский.
Я не стал осуждать его инициативу, хотя те же вестовые могут быть перехвачены. Ну да, ладно! Уже все, что нужно готово, а иное еще сочиним.
– Что с этим мужеложцем Тепловым? – спросил я [здесь и далее по материалам дела о мужеложстве Григория Теплова].
– Вам интересны допросные листы? – спросил Шешковский.
– Нужно жить дальше, еще много работы впереди, а жизнь без улыбки уныла и сера. Так что повеселите меня подробностями! – сказал я и ухмыльнулся, предвкушая описания извращений.
– По делу о мужеложстве Григория Николаевича Теплова были опрошены на сегодня пятнадцать человек: восемь крестьян, остальные мещане, казак, два дворянина. Все они были преданы насилию. Вот, что по памяти могу сказать: «Будучи в доме Теплова, крепостной Лобанов подавал ему чай. Тогда наедине он, Теплов, выняв у Лобаного тайной уд, учинил малакию, а потом Теплов заставлял такую скверность делать и за щеку себе, что потому ж, боясь побоев, он и делал же, и за то вознаграждал Лобанова», – серьезно декламировал Шешковский.
– Мерзость! И таких случаев, включая и использование молодых парней, как с женщин, пятнадцать? – спросил я.
– Более того! Но были и те случаи, включая и сыновей некоторых видных сановников, когда потерпевшие не хотели признаваться, так как были едины в помыслах с Тепловым и занимались с ним непотребством добровольно, – сказал Шешковский.
– Это все занимательно! – у меня все-таки проскользнула улыбка. – Однако, чем нам поможет Теплов?
– После серьезного разговора с мужеложцем, он согласился наговорить и на Кирилла Григорьевича Разумовского. Григорий Николаевич уже убедил младшего пастушка, что тот имеет действительную возможность статься вторым человеком в государстве. При том, Теплов, утверждает, что у них с Кириллом была связь во время путешествия в Европе, – Степан Иванович не поддерживал мое веселье.
– Уже этим мы Разумовских прижмем. Что у нас полагается за мужеложство? – поинтересовался я, действительно, не зная, чем может грозить связь двух мужчин.
– Чай не в Европах, где отдельно внутренности человека жарят, как в Англии! Это только в Пруссии Фридрих отменил смертную казнь за подобные деяния, а в остальной Европе всех ждет смерть, – не ответил на мой вопрос Шешковский.
– А у нас недоработанное законодательство. Только и прописано, что за содомию в армии смерть, – сказал я.
Ответа и не нужно было, данный вопрос уже прорабатывался. Оказывается, что в гражданском судопроизводстве отдельных законов о скотоложстве или мужеложстве нет, все больше прописаны еще Петром Великим подобные законы в армии. Вот там – казнь, и без альтернатив!
Григорий Николаевич Теплов был очень, ну очень, близким другом Кирилла Разумовского, настолько близким, что ходили разные слухи, а Кирилл Григорьевич ссорился с женой. Супруга уходила из дома. А такой поступок мог быть в одном случае, если ей есть в чем существенном обвинить мужа. Тут банальная измена не котируется.
Сейчас же у нас есть показания самого Теплова, где тот в подробностях описывает похабщину, которую творил с пятнадцатилетним Кириллом в Италии, потом во Франции, потом в Австрийских Нидерландах. Такое вот содомийское путешествие.
В той истории, которая уже не повториться, дело Теплова было замято Екатериной Алексеевной. Видимо, женушка не хотела будоражить общество столь вопиющими подробностями жизни далеко не последних лиц в государстве. А там было чем заинтриговать даже самых искушенных. Тот же Казанова в своих записках писал, что был поражен и восхищен развратностям в доме Григория Теплова.
Это я уже потом вспомнил о прочитанном дневнике легендарного искусителя и извращенца Казановы.
Но я бы, может быть, и по-тихому приструнил этот вертеп разврата, но тут оказывались, пусть и косвенно, но задействованы высшие лица государства. А такой компромат – мечта! Теперь отцы своих развратных сыновей сильно задумаются и пожалеют, что не придушили чад во младенчестве.
Первоначально я предполагал оставлять Разумовских в качестве видимости оппозиции. Государю так же нельзя слышать только то, что будет греть его уши. Нужна конструктивная критика, с собственными предложениями по тем вопросам, решения на которые подвергаются сомнению.
Но я ошибся. Особого конструктива от братьев Разумовских не услышал, но критика была. Это по принципу «нам все не нравится, но мы не знаем, как правильно».
А еще не хочется даже себе признаваться в том, что деньги и имения Разумовских весьма мне нужны. Как могла Елизавета в той истории, где она еще была бы жива, решить проблему с дефицитом финансов в последний год Семилетней войны, перед своей смертью? Да убрать Шувалова или Разумовского! И все, Россия даже в плюсе! Конечно, это утрированно, но суммарно у Разумовских состояние миллионов на пять соберется, особенно землями. Шуваловское и разумовское добро можно вложить в программу освоения Сибири и Америки, а так же нужны будут деньги и для активизации в Эгейском море. На Родосе нужно ставить военно-морскую базу, может, и на Крите. Все это деньги и печатанием бумажных купюр проблему не решить.
– Что ж пора мне зубы свои показывать! Начинай аресты с рассветом, передай статьи в «Петербуржские ведомости» и про содомию и подделку документа о венчании Разумовского. На опережение, пока не обнародовал Алексей Григорьевич свою правду, – я принял решение. – С завтра режим чрезвычайного положения!
Глава 2
