– Ваше Высокопревосходительство, я был в Курляндии, когда случилось внезапное нападение прусской кавалерии. Мою роту буквально сходу смели прусские гусары, а меня прикладом ударили так, что очнулся я уже связанный и в плену. После, нас принудили сменить подданство и дать присягу королю Пруссии. Я видел, как принуждают, избивают, мучают и даже расстреливают русских солдат и офицеров, которые отказываются присягать прусакам. Я так же хотел принять смерть, но не придать своего Императора и Отечество, но рядом оказался казачий хорунжий Матвей Ладный, а с ним еще два оставшихся в живых казака, выученных в пластунской императорской школе, – докладывал прапорщик Василий Иванович Самсонов.
– И, что же мог сказать казак такого, что вы, русский офицер, решили забыть о чести и вступить в войско нашего врага? – Салтыков жестко, в какой-то мере, ненавидящим взглядом посмотрел на стоящего перед ним человека.
Самсонов не стушевался. После стольких перипетий, через которые он прошел за последние шесть дней, прапорщик разучился бояться и превратился в фаталиста, не страшащегося ни порицаний, ни смерти.
– А сказал мне казак то, Ваше Высокопревосходительство, что в итоге позволяет мне сейчас быть честным русским офицером и перед Богом, перед императором и перед Отечеством. Хорунжий смог шепнуть мне, чтобы я не артачился, а принимал добровольно присягу, и даже прилюдно клял Россию и своего императора. Казак сказал, что обязательно найдет еще возможность умереть с большей пользой для своего Отечества, забрав с собой на тот свет немало прусаков. Я уже встречался ранее в Крыму с казаками-пластунами и знал, что они способны воевать порой чудесным образом, – говорил поручик, обильно потея и начиная пошатываться.
– Допустим, так оно и было. Отчего же вы прибыли не только с казаками и с еще двумя офицерами, но привели и подполковника Отто Цедлица? Он саксонец или все-таки прусак? – спросил генерал-фельдмаршал.
– Подполковник Цедлиц еще ранее под Прно присягнул Фридриху и получил временный чин ротмистра. Он и командовал ротой, в которую определили и меня, и Матвея. Отто и услышал, как между собой переговаривают прусские офицеры. Суть того разговора была в том, что пруссаки обсуждали русского императора, который пообещал за голову генерал-майора Зейдлица целых сто тысяч рублей. Тогда ротмистр нашел где-то хмельное вино и пришел ко мне, рядовому, выпить за здоровье нашего императора Петра Федоровича. Там и сговорились. Ну, а основное сделал Матвей Ладов со товарищи, – продолжал Самсонов, уже еле держась на ногах.
– Вам плохо? – наконец, Салтыков заметил ухудшающееся самочувствие русского офицера.
Прапорщик уже ничего не ответил, а просто рухнул на каменный пол помещения, выбранного генерал-фельдмаршалом под свой кабинет.
Уже, когда медикусы пользовали героического прапорщика, оказавшегося раненым в левое плечо и уже горящего Антоновым огнем, Салтыков продолжил собственное расследование дела.
Генерал-фельдмаршал понимал – то, что произошло, не только, и не столько, сумасшедшая удача и лихость побега русских офицеров, казаков и саксонца, но, прежде всего, это важный политический момент. После того, как прусаки обнаружат обезглавленного генерал-майора, обоюдная злоба и ненависть достигнет такого уровня, что русские и прусаки будут резать друг друга без оглядки, возможно, с использованием наиболее извращенных форм.
К вечеру Петр Семенович Салтыков полностью смог собрать мозаику произошедших событий.
После того, как русский и саксонский офицеры сговорились, действовать начал пластун Матвей Ладов. Казак рассчитал время, когда Зейдлиц остался один в своем шатре, смог сам сбежать, а также вовлечь в побег двух казачков, что ранее ему подчинялись и были распределены в соседнюю роту. Шатер Зейдлица разрезали и проникли вовнутрь, когда генерал-майор спал. Отрезали тому голову и после устремились к пороховому складу. Все это происходило ночью, не более, чем за час до рассвета. Потому казакам пришлось использовать только два метательных ножа, так как лишь два охранника бодрствовали, пока их товарищи похрапывали на бочках с порохом. Взорвать пороховой склад не составило труда, а после, прикрываясь начавшейся суетой и паникой, три казака и четыре офицера, включая саксонца, встретились на заранее оговоренном месте и устремились в находящийся рядом уланский полк, где выкрали лошадей.
Уже то, что они проделала в прусском лагере, можно считать небывалой удачей, но герои на этом не остановились. Беглецы приблизились к посту пруссаков и боем прорвались к дороге, ведущей в сторону, как оказалось, австрийского корпуса Дауна. В ходе этого прорыва прапорщик Самсонов и получил ранение. Рану на скорую руку обработали, но гноение началось уже на следующий день.
Погони не было. Может, все же пруссаки и организовали преследование, но беглецы об этом не знали, загоняя коней.
На подходе к австрийскому лагерю, мнения о дальнейших действиях в диверсионном отряде разделились. Самсонов, как и саксонский офицер, считали, что нужно сдаться австрийцам, но казаки считали иначе, и мнение станичников победило. Именно казаки и раздели австрийский пост, уложив пятерых подданных Марии Терезии только лишь ухватками. Вот в таком виде, одетые в мундиры австрийской армии, пройдя краешком и прусскую Силезию и польские земли, герои пришли в Курляндию. Тут, в порту их приняли за пруссаков и избили.
Что теперь делать с головой Зейдлица, Салтыков не представлял. Император обещал награду, наверное, нужно отправлять беглецов в Петербург с охраной, пусть Петр III сам разбирается с «подарком».
На следующий день, все, кроме прапорщика Самсонова, который остался в лазарете, были отправлены на отбывающем в Петербург фрегате.
* ………* ………*
Чанаккале
10 апреля 1752 года
Мартын Петрович Шпанберг находился в приотвратнейшем расположении духа. Ему льстило участие в исторической миссии по захвату пролива Дарданеллы. Однако, разведка говорила о том, что выполнить приказ будет крайне проблематично. Один участок пролива в 8-10 верст казался непроходимым для любого судна. Крепости Килитбахир и Чанаккале стояли друг напротив друга в самом узком месте пролива, где расстояние от европейского берега до азиатского составляло не более одной версты. В русском флоте было достаточно кораблей, которые могли бы своими орудиями попытаться уничтожить турецкую артиллерию, но те жертвы, которыми предстояло заплатить даже не за победу, а за ее вероятность, даже для холодного и циничного разума Шпанберга были слишком велики.
Три дня назад Шпанберг дал свое разрешение на проведение диверсионной операции отряду казаков. Под видом крестьян казакам удалось подойти к крепостным стенам Килитбахира и даже уничтожить прислугу трех береговых орудий. Но, на этом славная, вместе с тем, безрассудная операция была завершена. Казаков расстрелял дежуривший отряд янычар. Чуть лучшие итоги подобной операции в Чанаккале привели к потере турками четырех орудий. Однако, существенных изменений в расстановке сил не произошло. Кроме того, турки подвели один линкор, который поставили на якоря бортом по фронту. Поэтому задачей стало еще и нейтрализация недобитого некогда линкора противника. Если бы была хоть какая-то связь с командованием, Шпанберг обязательно бы направил рапорт о невозможности проведения подобной операции. Если бы было достаточно полевой артиллерии и войск, можно было бы брать крепости в осаду, и уже тогда скоординированным штурмом побиваться в Мраморное море. Однако, этих «если» присутствовало в рассуждениях командующего слишком много.
– Что будем делать, господа? – спросил на военном Совете вице-адмирал Мартын Петрович Шпанберг.
Наступила неловкая пауза. Приглашенные на совещание морские офицеры, как и командиры предполагаемого десанта, прятали глаза. Все понимали, что атака будет самоубийственной.
– Начнем с того, что самый младший по чину из присутствующих озвучит свою точку зрения, – сказал Шпанберг и посмотрел на капитана третьего ранга Мирона Ивановича Апостолова.
– Господа, я понимаю все безрассудство предстоящей операции, – начал говорить Никольский. – Однако, от наших действий зависит исход битвы за проливы. Если мы ничего не предпримем, то все планы командования будут порушены.
– Мирон Иванович! – жестко, с нотками раздражения, обратился Шпанберг. – Не нужно воззваний и громкий речей, оставьте это для тех реляций, которые напишут выжившие после нашего, вероятно, последнего боя. Здесь и сейчас нужны предложения, и, как я понимаю, вы не в состоянии говорить по делу.
Мартын Петрович был жестким командиром и уже приучил офицеров к подобному тону общения. До сегодняшнего дня Мартын Петрович Шпанберг действовал по принципу «Вижу цель – не вижу препятствия». Сегодня же подобный подход оказывался недейственным. Командующий ощущал ломку внутри своего естества. Впервые от так отчетливо сомневался. Может это и есть малодушие?
– Позвольте! – подполковник Никольский чуть привстал.
Все присутствующие посмотрели на «сухопутного» с удивлением.
– Господин подполковник, я ценю ваше рвение, но не вы ли недавно убеждали меня, что казаки смогут существенно помочь в нашем деле? И чем же они помогли? – сказал Шпамберг и зло посмотрел на командующего полком морской пехоты, который все еще именовался «егерским».
Михаил Николаевич Никольский не впечатлялся грозным тоном командующего, он мог поспорить и со своим непосредственным командиром, командующим дивизией.
– Я вижу лишь одну возможность, если мы высадимся в двух верстах от входа в проливы и незамедлительно пойдем на штурм двух крепостей, – сказал подполковник, а его командир, генерал-майор, только поморщился.
– Вы понимаете, что в этой атаке положите всех своих людей? – спросил Шпанберг.
– Мои люди обучены быстрым переходам и, кроме того, казаки сходили в рейд не просто так, а добыли сведения о расположении пушек неприятеля. И я могу с уверенностью сказать, что часть артиллерии противника находится не в крепости, а на господствующих высотах у Чанаккале, – говорил подполковник, но был перебит Шпанбергом.
– Почему я узнаю об этом только сейчас? Бесславные итоги вылазки казаков известны, а то, что имеются сведения о расположении пушек противника, мне не сообщают?! – взбеленился Шпанберг, и его лоб покрылся испариной.
– Ваше превосходительство, – поспешил сказать генерал-майор Москвин. – Среди казаков не было ни одного умеющего нарисовать карту, посему пришлось проделать немалую работу с выжившими казаками и сопоставить все сведения.
– Рассчитываю, на то, что вы достаточно благоразумны, чтобы эта карта была здесь и сейчас? – Шпанберг привстал и пристально посмотрел в глаза генерал-майору.
– Безусловно, ваше превосходительство. Она у офицера, который ожидает за дверью капитанской каюты.
Через минуту карта была разложена на небольшом столе, и офицеры склонились над ее изучением. Скудость пространства не позволила Никольскому также вместе с другими офицерами изучать карту расположения вражеских батарей. Но оно ему было это и ни к чему, так как Никольский обладал великолепной памятью, и подполковник уже сложил в голове план атаки на позиции турок.
Глава 3
Петербург
11 апреля 1752 года
Я приехал посмотреть на казнь… точнее на ее отмену и замену на более иезуитское наказание. Следствие в уже отработанной манере прошло быстро, как и были подготовлены все обвинительные документы. Доказательств измены было предостаточно, мужеложство так же шло в обвинение Григорию Теплову и Кириллу Разумовскому.
Последнее было важно и по иным причинам. Кирилла Григорьевича уважали в Запорожском войске, связывали с ним свое будущее. Тут же, оказывается, он «такой сякой». Вместе с тем эпизоды с растлением именно казаков выходили на первый план. И получался такой удар по самолюбию запорожского казачества! Что мало будет лихих, да скорых на бунт, кто станет выступать на защиту Кирилла Разумовского. Жаль, конечно, таких образованных и неглупых людей терять, но работали бы они, а не искали легких путей, так и были при власти.
Кроме реальных фактов подготовки заговора, чего стоит тот Государственный Совет, когда арестовали князя Трубецкого, быстро обнаружились и многочисленные злоупотребления со стороны, прежде всего Теплова. И казнокрадство, и продвижение по службе и очередность научных публикаций – все это было коррумпировано. И пусть данная система в Академии наук существовала еще до Теплова, как исполняющего обязанности, и до Кирилла Разумовского, как номинального Президента Академии наук, но никто ничего не менял. Вместе с тем Кирилл Григорьевич только обогащался, становясь по своему капиталу вровень и с братом и с тем же Трубецким.
Кроме Разумовских по делу пошли и некоторые командиры, трое из которых служили в Семеновском полку, некоторая креатура Григория Теплова, всякого рода библиотекари при Академии наук, которые ни разу не появлялись на рабочем месте, а отрабатывали свои оклады иначе… Нужно оживлять эту самую Академию, она, иначе как на фанатизме некоторых ученых, ни на чем ином и не держится.
– … и приговариваются к казни через четвертование! – зачитали обвинительный приговор.
Понурый Алексей Разумовский шел спокойно, обреченно. Кирилл рыдал и на ходу вымаливал прощение, что его и «бесы попутали» и что «не ведал, что творил». Самым поразительным было то, что именно Теплов восходил на плаху с гордо поднятой головой и даже с некоторой саркастической ухмылкой. Я бы мог подумать, что Григорий Николаевич под какими наркотиками, если бы такое случилось в ином мире, но тут вряд ли подобное имело место быть. Вот этот бы характер, но направить на созидание, на благо Отечества!
Я высунул только руку из кареты и махнул ею. Тут же вестовой побежал к месту казни с бумагой.
Я дернул за шнурок в карете и экипаж сразу же повез меня прочь. Не было больше никакого желания упиваться своей властью и наблюдать за сменой психики людей, которые уже считали себя обреченными и первыми казненными более, чем за десять лет.
Я отправлял Разумовских, Бестужева, Теплова по разным уголкам необъятной Сибири. При этом я позволил бывшим вершителям судеб взять двадцатую часть от своих средств, что уже немало. Так же я дал дозволение взять в переезд до десятой доли крестьянских душ. Там, в Сибири, через год, все они должны быть освобождены. Почему так? Первое – получалось, что одномоментно в Сибирь переселяли более десяти тысяч человек. Второе – то, что добровольно крестьяне не пойдут, но в статусе крепостных, у них выбора нет. Там же, в Сибири станут вольными. Захотят вернуться? Пожалуйста! Но переход столь сложен, что это будет казаться невозможным. А так, на юге Сибири, на границе со степью, хватает земель, способных создать условия для продовольственной безопасности. А будет в Сибири хлеб, так и люди потянутся.
Те же земли, с коих крестьяне уйдут на Восток, станут обрабатываться КМС – конно-механизированными станциям, где работать станут местные поселяне. Остальные освободившиеся «подлые» будут привлекаться на производства: сахарные заводы, маслобойни, сыроварение, может и что иное. Земли у тех же Разумовских добрые, в районе Новгород-Северского, под Черниговом! Много у них земли с общим количеством под сто тысяч крепостных душ. У Бестужева меньше земли, но имущества хватало.
Конечно, не вариант вот так добиваться своих целей: посадить, или казнить половину людей, чтобы иные хорошо жили. Но кто нарывается, или нажил неправедным трудом, может, и должен, поделиться. Ну как нажил свои пять миллионов рублей Алексей Разумовский?.. Тетушка все даровала? Видел я бумаги дела, не более половины всех средств Алексея Григорьевича были дарованы, остальное появилось исподволь и вряд ли праведными трудами. И этот факт раздражал.
Вообще, я последние пару недель более обычного раздражителен. Подозреваю от чего. Да, оплакал Иоанну! Рядом Катя, которую хочу, но именно с желанием возлечь с женой, как это парадоксально не звучит, но я борюсь. Вот такой: хромой, слепой, озабоченный! Знакомьтесь – император Российской империи Петр III.
Кроме нерешенного вопроса сексуального характера, была еще одна причина моего плохого настроения. Я хотел на фронт. Нет, не потому что я возжелал славы, или, словно наркоман, стремился получить дозу адреналина. Нет… я хотел сбежать. Именно так. Я воспринимал отъезд на фронт за отдых – это то, в чем я могу признаться только себе. Я уставал!
Иными причинами уехать на войну, которые больше похожи на отговорки, было то, что назревала необходимость коррекции собственного образа монарха. Я не только возвышенный человек просвещения, но и смелый и умелый полководец, без страха и упрека. А тут еще не успел удобно сесть на троне, как начал репрессии и скинул всю елизаветинскую команду. Получалось, что капризный мальчик не может быть благодарным и достаточно умным, чтобы оставить многоопытных мужей, а начинает истереть и обкрадывать елизаветинских птенцов.
Но ведь так смотрится со стороны? Народ не станет вчитываться в доказательную базу, а найдутся те, кто по-своему растолкует происходящее. Поэтому очень важно было перебить информационную повестку чем-то популистским…
– А почему бы и нет? – спросил я сам себя, принимая решение.
Некогда, чего уже не будет, Павел Петрович вызвал монархов на дуэль, якобы для того, чтобы солдаты не проливали кровь. Отличный пиар-ход. Пусть оправдывается короли Фридрих и Георг, почему они не готовы к дуэли, а мы тем временем будем накидывать про трусость, то, что монархи только и привыкли, как прикрываться солдатами, что прошло время благородства и истинных королей. И все в таком духе.
Я два раза дернул за шнурок и карета остановилась.
– Ваше Величество! – дверцу приоткрыл Илья.
– Расписание мое помнишь? – спросил я секретаря и после положительного ответа, пригласил Илью пересесть в мою карету.
– Да, Ваше Величество! – сказал Илья и, не дожидаясь, пока я попрошу его озвучить мои планы, продолжил. – Сегодня открытие Морского шляхетского корпуса в Кронштадте. Вас ждут!
– В Кронштадт не поплыву. Перемени на какое-нибудь иное посещение, но с Голицыным нужно переговорить, – сказал я.
Начинала болеть голова и в районе левого глаза.
Не хотел я предстать перед бравыми моряками в неприглядном и все еще болезненном виде.
– Можно прибыть на Петербуржскую вервь и присутствовать при освещении нового линейного корабля «Слава Лепанто», – Илья вопросительно посмотрел на меня.
– Это займет меньше времени. Поедем туда, а на открытии Морского корпуса пусть зачитают мое воззвание, – принял решение я.
– Тогда можно встретиться с графом Иваном Ивановичем Неплюевым, – предложил Илья.
– Давай канцлера, а так же Померанцева и Кольцо, – сказал я.
Сразу же были отосланы три фельдъегеря с поручениями явиться свет мои очи названных людей.
Да! Я ввел фельдъегерскую службу, которая только начинает свою работу. Странно, почему ранее не было подобного инструмента управления [введена только при Павле I].
– Как Вы себя чувствуете, Ваше Императорское Величество? – спросил Михаил Михайлович Голицын, когда мы с ним встретили к Петербуржской верфи.
– Вашими молитвами! – скупо ответил я и улыбнулся. – Я ненадолго. Во-первых, хотел посмотреть на то, как спускают на воду… если не ошибаюсь семьдесят восьмой линейный корабль [в 1791 году в России было почти сто линейных кораблей]. Во- вторых лично сказать Вам, что новый Морской Устав я вчера подписал. Тяжело он нам дался…
– Да, Ваше Величество, но в спорах рождается истина! – философски заметил Михаил Михайлович Голицын.
– Вы правы! – сказал я Голицыну.
Хороший он администратор, жаль, что сильно сдает, может напряженная работа последнего года так изматывала Михаила Михайловича, может и годы берут свое. Надеюсь, что задуманную реформу он успеет провести.
Главным нововведением во флоте стал новый Устав [в реальной истории не менялся со времен Петра Великого до правления Павла I]. Теперь каждый матрос, мичман и иные офицеры должны знать свои обязанности, которые были четко разграничены. Кроме того, за каждым преступлением или нарушением закреплялось свое наказание, и были эти наказания значительно гуманнее, чем раньше. Например, была упразднена должность корабельного палача, запрещен такой вид наказания, как килевание. Уже не будут привязывать провинившегося, и протягивать его на веревке под водой от одного борта к другому, от чего многие погибали [реформа с отсылкой на преобразования Павла I].
Отдельным камнем преткновения стала возможность матроса вырасти до мичмана и дальше в повышении чинов. Голицын выступал за то, что вчерашний крестьянин не может быть флотским офицером. Такого же мнения придерживался и в иной истории тот Павел, который уже не будет моим сыном, так как Павлуша сильно отличался и внешне, и, смею надеяться, характером от убитого русского императора. Пришли к решению, что будет создаваться специальная комиссия, которая и должна была решать, кому быть мичманом, а кто этого и не достоин. У этой комиссии будут ключевые параметры отбора. Но все новоиспеченные мичманы должны будут пройти курсы, после которых сдать экзамены по чтению, письму, счету, навигации.
– Как новые пушки? Уже испытывали? Я про картечные! – спросил я.
– Да, Ваше Величество! Орудие имеет и свои недостатки, и явные достоинства, но часть орудийного оснащения подобными пушками весьма выгодна для корабля, – ответил Голицын.
Это была пушка, которая прозвана «демидовкой». В этом мире орудие вряд ли получит то название, которое имела в ином – карронада. Сравнительно скорострельная пушка, легкая, имела малый откат. Но… как всегда есть это самое «но». Крайне низкая начальная скорость снаряда и очень огнеопасная. Такими орудиями оснащались английские и французские корабли в самом конце этого века, мы опережали своих оппонентов на двадцать лет.
– Ну, а большие орудия испытывали? – поинтересовался я.
– На флоте их прозвали «груши», уж больно похожи те пушки на фрукт. Испытывать пришлось, на «Трех святителях» стоят четыре таких пушки. Доброе, но злое оружие, – Голицын замялся. – Опасаюсь я, Ваше Величество, что ящик Пандоры мы открыли теми пушками, да и коротышами-демидовками. Повторят англы или франки, так на море будет никому не выжить!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=73016202&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
