Леся вышла на проход ближе к носу, став так, чтобы видно и слышно её было бо?льшему числу гребцов. Подняла глаза на Солнце красное, что на треть уже скатилось за тёмные ёлки, на его фоне смотревшиеся ещё чернее. И запела.
После её песенок, что про воина, который вроде как и не умер вовсе, а просто задремал, что той, про Ярилу, в исполнении матушки-княгини, с которой вся почти дамская часть княжьего подворья два дня ходила румяной, загадочной и невыспавшейся, но крайне довольной, можно было ожидать чего угодно, конечно. Но точно не такого.
История была про купца богатого, гостя северного, которого звали Садком свет Сытиновичем. Вышли лодьи его от пристаней золотых града стольного, торгового, да понесла их волна рек неведомых, буйных, северных, через морюшко да Варяжское. Расшалился вдруг повелитель вод, Дед Морской, зимы дожидаючись, до небес поднял во?лны страшные, поломал он лодьи торговые, потопил народ во главе с купцом, опустил в своё царство подводное.
Да не сплоховал добрый молодец, удалой Садок свет Сытинович, вынимал купец из-за пазухи звонки гусельки да поигрывал. А от той игры да на гусельках разыгрались смех да веселие, становились вкруг слуги Дедовы, страховидные да опасные, кто притопывал, кто прихлопывал, кто пустил во пляс да вприсядочку.
И от песен тех, что под гусельки напевал Садок свет Сытинович, припустила в пляс внучка Дедова, королевична-раскрасавица. А когда уж гости-хозяева притомилися да умаялись и давай просить добра молодца, чтоб заканчивал свои песни он, вышел новый гость, старый Войнеман.
Говорил тот гость, кто Богам родня, что до слёз его песни тронули. Вспомнил землю он, Солнце красное, небо синее, ро?дну матушку. И дарил тот гость, старый Войнеман, удалу купцу чудо-меленку, что молоть могла не зерно в муку, а во Правду Ложь, изо Зла – Добро, из врагов – друзей.
И ушёл купец, припеваючи, молодой Садок свет Сытинович, со дна морюшка да по лесенке, что смолол себе чудо-меленкой. И вела его эта лесенка да на бережок быстрой реченьки, что на западе звали Долгою, а у нас – Двиной, Двиной Западной. На одной руке – внучка Дедова, королевична-раскрасавица, а у ней в руках – чудо-меленка, ставит к лесенке да хрустальный мост. А в другой руке – ста?ры гусельки, доигравшие песнь весёлую, и затихшие, притомившися.
И поднял их мост на высокий холм, меж Двиной-рекой да Полотою. А на том – холме стольный Полоцк-град. Там и стал Садок славным князюшкой. Как пришла пора внучке Дедовой в отведённый срок народить сынка, сам пожаловал старый Войнеман, звать Рогволдом он стал мальчишечку.
Описать это словами было невозможно. С первых строк, с первых нот былинного напева вёсла будто перестали весить, а подлая тёмная вода – упираться в нос лодьям. Укатившееся направо Солнце никто и не заметил. Как никто не обратил и внимания на то, что стемнело как-то неожиданно резко.
Образы этой ночной речной прогулки в памяти выплывали кусками, как льдины по весне: то ни одной на чистой воде, то опять потянулись стайками, прорвавшись где-то выше по течению через заторы или коряги.
Вот выходит из шатра-чердака шедшей перед нами лодьи матушка-княгиня с княжичем на руках, тут же оказавшись в кольце Лютовых. Стоит немного, вслушиваясь в звонкий напев Леси. А потом начинает притоптывать и подтягивать, без слов, одним голосом, да так ловко, что песня ведуньиной внучки будто набирает силы вдвое больше.
Быстрый поворот головы между взмахами вёсел, что становятся всё чаще. На насаде, идущем позади, на нос выбирается Луша, Кондратова жена. Кивает в такт и тоже подхватывает мотив. Кто бы знал, что у неё, такой уютной, кругленькой и мягкой, будет эдакий голосина?
Когда купец-утопленник взялся за гусли в былине, начали трещать вёсла. И крики кормчих «эй, легче!» не помогали. А Леся будто начала подниматься над лодьёй. Или это нос лодки поднялся от невообразимой до сих пор скорости? Ветер, шумевший всё сильнее над гребцами, натянул парус и разметал чёрную гриву молодой княжны-ведьмы. Справа от неё из мрака выступил сам воевода с двумя мечами, и вдруг заплясал, как те страшилы подводные у Морского Деда.
Железо гудело и искрило в такт с песней Леси, что продолжала притопывать и кружиться. И то, что искры вылетали из-под наконечников отбитых Гнатовыми мечами стрел и болтов, видели только те, кто знал как и куда смотреть. В одном ритме с былиной, кажется, плясало всё: вёсла, мечи, неясные расплывавшиеся фигуры вдоль бортов и еле различимые деревья за ними. Проносившиеся мимо с небывалой скоростью.
В одном ритме со слившимися воедино голосами девок и баб звучал весь мир. Щёлкали тетивы, глухо стучали в щиты чьи-то стрелы снаружи, шумел ветер и скрипели уже не только вёсла, но и доски бортов. А на словах про чудо-меленку, что подарил древний полубог подводному массовику-затейнику, с носовой «ракетной установки» первого насада сорвались, роняя искры и дымя, в разные берега две огненных полосы. И грохнуло там, в слепой черноте, тоже в такт. И вой поднялся тоже, кажется, в унисон. Но оборвался хрипами быстрее, чем лодьи пролетели мимо.
Молнии эти слетали с носа флагманской лодьи ещё трижды. Раз пять или шесть грохало и озаряло берега что-то само?, без участия спарки Ставра и Гарасима. Особенно запомнился яркий во всех смыслах момент, когда с правой стороны вспухла пламенем земля, и прямо из Пекла полезли с истошными воем и визгом черти, объятые огнём. Но до воды добежал только один их них, и явно уже дохлый, свалившись и подняв облако брызг и неожиданно белого пара.
Былина закончилась. Уже давно ничего не горело, не орало и не умирало на берегах, не стучали в щиты и борта снаружи стрелы. Замедлился наконец сумасшедший мах вёсел. Опускал вниз осевшую Лесю Гнат, успевший выронить мечи и подхватить потерявшую сознание княжну на руки. С тревогой глянув на Всеслава, которому Немой и Вар по одному пытались разжать пальцы на рукояти весла. Кажется, наполовину ушедшие в твёрдое дерево.
Шелест воды под днищем был совершенно спокойным и обычным, будто не свистела только что над головами смерть. Клубы густого тумана над рекой делали почти неразличимыми лодьи, шедшие впереди и позади. Адова гонка сквозь непроглядный мрак завершилась вместе с невероятной песней и пляской, с какими женщины провели караван под самым носом у демонов, чертей и прочей нечистой силы. Указав путь из темноты к жизни, как им и было велено Богами. Только вот «родить» на этот раз вышло сразу много народу, взрослого, одетого, оружного. И каждый смотрел на осевших или упавших спасительниц так, как в этом времени, да и в любом другом, наверное, им выпадало не часто: с восхищением и любовью. С чувствами, делавшими светлее каждую из душ, вырвавшихся из ужаса и мрака. Вышедших будто из дремучей чащи на голос матери, певшей стародавнюю сказку. Слушая которую, было глупо и стыдно бояться.
Князь поднялся-таки на ноги, опираясь на Вара, и шагнул вперёд. С каждым шагом всё сильнее чувствуя боль и какое-то даже похрустывание в мышцах и суставах. Во всех, даже тех, какими, вроде бы, и не грёб. Так бывает после долгой работы или тренировки – болело всё. Но он, как и я, привычно запретил себе и думать о боли, и тем более показывать её кому-нибудь. Обычный гребец, поднявшись со скамьи, сразу стал великим князем, опорой, надеждой и примером для каждого. И плевать, что насквозь мокрые от пота рубаха и порты холодили кожу до озноба.
– Чего с ней, княже? – звенящим голосом спросил воевода. На щеке у него была подсохшая полоса глубокого пореза, оставленная, видимо, неудачно отскочившим наконечником. В волосах и бороде торчали щепки от раскрошенных мечами древков стрел. А глаза можно было, не зная Рыси с детства, назвать и напуганными. Хотя, пожалуй, даже зная.
– Надселась, кажись. Глянем, – и Всеслав «отошёл назад», снова пуская меня за штурвал. А я вдруг вспомнил, что на вёслах мы с ним сидели будто бы оба одновременно. Видимо, в моменты наивысшего напряжения, что сил физических, что эмоциональных, души наши снова становились ближе друг к другу. Как по ночам, когда сидели за одним столом над спокойно спавшим телом, одним на двоих.
Ноздри и верхняя губа Леси были в крови. Дышала поверхностно, редко. Пульс на запястье не прощупывался вовсе, да и на сонной нашёлся не сразу. Судя по наполненности его, почти нитевидного, давление упало, притом сильно. Конкретики, конечно, не было. Потому что тонометры тут были примерно там же, где и УЗИ с рентгеном. Казалось бы, чего сложного? Кожаный мешок да груша. Вот только соединять их было нечем – резины не было, а трубки из кишок и трахей не годились. Я пробовал. Как только ртути нашли нужное количество. Но даже градусник простой сделать не вышло – стекло у Феньки по-прежнему получалось мутное, как лёд на болоте.
– Воды мне. Флягу подай. И взвару найди, да мёду побольше, – сказал я, уверенный в том, что Гнат слышит и сделает, как и всегда. И точно, фляга появилась в поле бокового зрения, а по щеке прошёл холодок – Рысь рванул за мёдом, как огромная, но совершенно бесшумная пчела.
Растянув-ослабив немного ворот, так, чтоб не срамить девку, а только дыхание чуть облегчить, подтянул ногой свёрнутый кожушок, на котором, видимо, лежал кто-то из первой смены гребцов. Сбил поплотнее, сложив вдвое, и подложил под голени – чем выше ноги, тем больше крови в голове. Леся была, судя по всему, в глубоком обмороке, откуда без проблем можно было отправиться и в кому, а из неё, как писали в скучных и бездушных официальных документах, "не приходя в сознание", и ещё дальше. Уже недостижимо далеко для врачей. Но правила первой помощи при обмороках я помнил прекрасно. Потёр ладони одна о другую, чтоб согреть, и только сейчас заметил, что шкура на них во многих местах отстала от мяса. И двигалась, как великоватая перчатка. Неплохо погребли в ночи. Теперь, пожалуй, слезет – жди потом, когда новая нарастёт. Поэтому ограничился тем, что размял только подушечки пальцев. И ими уже, тёплыми, стал растирать бледные и холодные уши. Кровь начала приливать к голове, по розовевшим щекам это было заметно даже впотьмах, а уж при свете наших чудо-светильников, не боявшихся ветра – тем более. И, если уж Гнатка не орал на тех, кто разжёг эту иллюминацию по всем лодьям, выходило, что с берегов нам уже ничего не грозило. Эта мысль обрадовала особо.
Рысь поставил рядом корчагу, от которой в прохладном ночном воздухе поднимался прозрачно-белый парок. И что-то вроде ведёрка с водой. А возле положил кусок холстины, видимо, оторванный от его собственного бинта. Каждый ратник теперь носил на поясе индивидуальный перевязочный пакет и малую аптечку. Ну, то, что можно было придумать и сделать в одиннадцатом веке. Почти десяток жизней эта придумка уже спасла, оправдав себя полностью.
Намочив тряпку, осторожно стёр кровяные потёки под носом и на щеках Леси. Она дёрнулась и открыла глаза, тёмные, со зрачками во всю радужку. Которые только с третьего движения век начали сужаться.
– Спас! Спас её! Слава князю! – заорал Рысь на всю Двину.
– Слава князю! – грянули наши.
То же самое донеслось и из плотного тумана впереди и позади нас. А слева его еле заметно начинало золотить восходящее Солнце.
Глава 4. Стены помогают
Невероятным было всё, от начала и до конца. От изумлённых лиц кормчих, что перекрикивались друг с другом, нецензурно делясь недоверием собственным глазам и проверяя, всем ли видны те же самые ориентиры по берегам, когда туман стал расходиться. И стона досок каждой из лодий, что начинали всё сильнее пропускать воду, но на плаву держались по-прежнему уверенно. И прыжка Гната на берег, каким он преодолел, кажется, метров пять, взяв разбег по борту со снятыми уже щитами, продолжив его по рулевому веслу и упав прямо в руки своих, взлетев по склону и тут же пропав. До знакомого Всеславу с детских лет поворота Двины, за которым был прямик, такой долгожданный всегда. Потому что в конце него ждал родной Полоцк. И купола святой Софии должны были показаться уже вот-вот.
Ночь, пролетевшая буквально за одну песню, запомнилась навсегда каждому из тех, кто шёл этим караваном. Как очередная небывальщина, что творилась вокруг Чародея всё гуще с каждым днём. И как очередная победа. Личная. Каждого. И всех вместе.
Вторая смена гребцов на ночные рекорды не шла. По редким приличным словам в дискуссии капитанов, что неслась над водой чаячьей перекличкой, было понятно, а вернее – непонятно, каким таким неведомым чудом невероятные нагрузки и темп не развалили плавсредства на ходу. Думать о том, что случилось бы, окажись мы в холодной чёрной воде ночной Двины, не хотелось совершенно. Насады скользили медленно, плавно, величаво, немногим быстрее скорости течения, и в основном за счёт парусов. Те, кто сидел на вёслах, больше лишь бережно «подруливали» по команде кормчих.
Прошли знакомые речушки, сперва Сомницу по левому борту, потом и Струнку справа. А через некоторое время донеслись приветственные и радостные крики с нашего флагмана – с него первого разглядели ратников, что будто на борьбу с кротами высыпали по обоим берегам: у каждого за спиной торчала вязка на скорую руку заготовленных копий-колов, явно обожжённых над огнём, и каждый остервенело втыкал то, что держал в руках, в землю. Отшвыривая сломавшееся или затупившееся. Те, что ещё можно было использовать, быстро подтёсывали шедшие рядом молодые парни, передавая быстроногим мальчишкам, что бегали и рассовывали их в поясные петли убийцам кротов и землероек.
И вся эта уставшая, но очень занятая толпа, издырявившая берега?, видимо, от самых городских стен, замерла, как на гору налетев, заслышав крики наших с реки. Увидев княжий знак на парусах. Разглядев знакомые лица.
– Всесла-а-ав!!! – грянул крик полочан, распугав, наверное, последних зверей и птиц в окру?ге.
Ратники отшвыривали или ломали о колено ненужные теперь и явно осточертевшие за ночь колья, орали, обнимались, подкидывали к небу верещавших белоголовых пацанят. Такая встреча, признаться, растрогала даже меня, а уж о чувствах князя и говорить было нечего. Не знаю даже, чего там понаписал во вчерашней телеграмме Гнат, но народ вдоль Двины радовался так, будто правитель здешний вернулся прямиком с того света, победив в неравном бою самого Сатану.
То, как разросся Полоцк за то время, пока князь его то в яме сидел, то по своим и чужим землям волком рыскал, собирая друзей и уничтожая врагов, восхищало. Там, где год-полтора назад рос лес, тянулись улочки, да не подольских землянок или хибар – справных изб, северного вида, на подклете, с крытыми дворами, кое-где и в два поверха-этажа. И не кое-как, а сходясь под прямыми углами, с достаточным расстоянием между домами, не касавшимися друг друга свесами крыш, как бывало кое-где в Киеве. Вон, даже прудики местами виднелись. И башни-вышки каланчей стояли чаще и логичнее, а не там, где им место нашлось. Вид с них вдоль широких улиц был отличный, ни ды?му пожара, ни лихому человеку, вору или убийце, не скрыться – увидят и весть подадут. Вот как сейчас.
На каланчах махали крашенными в зелёный цвет тряпками, раздували горны с сигнальными дымами на специальных жаровенках. Свои ли, чужие ко граду Полоцку подступали – заранее узнавал о том и город, и жители его. И начинали перезвон на Софии колокола. Те самые, что привёз князь из Новгорода, наказав его за жадность, незадолго до того предательства дядьёв, из-за какого живыми они с сынами под землёй оказались. Но об этом, кажется, даже Глебка уже не вспоминал. Им, ему и брату старшему, Ромке, и так было, чем заняться.
Судя по тому, что на берегу, возле причалов, не толпился, приплясывая и по колено заходя в воду Двины, оравший народ, к церемонии встречи приложил тяжёлую и жёсткую, как доска, руку воевода. А вон, кстати, и сам он, спускался с холма, от городских стен, из-за которых издавна глядел с зелёной вершины в синюю воду под чистым небом родной Полоцк.
С Рысью чинно шагали патриарх Всея Руси, Ея же великий волхв и старый Третьяк, здешний мэр и генерал-губернатор одновременно. Старый товарищ Всеславова отца, он ещё больше побелел и отощал, кажется, хоть всегда был туловом не шибко богат. Но лучше хозяина, управляющего, сити-менеджера, как ни назови, было не сыскать. Одарка, пожалуй, могла бы приблизиться к уровню старого Третьяка. В части математического склада ума и расчётливости – наверняка. Всего лет так через полста. Хотя, говорят, девчонки быстрее учатся…
– Здрав будь, великий князь Полоцкий! – раскатился над берегом тот самый, специальный, голос патриарха. За ним стояли чуть поодоль первые люди города, вместе с митрополитом, и все смотрели на отца Ивана с одинаковым почтением. Надо полагать, сумел святейший в кратчайшие сроки и себя поставить, и других построить.
– И тебе поздорову, патриарх Всея Руси! Рад видеть тебя. Как добрались, как город тебе, как приход? – при необходимости Чародей тоже мог говорить с похожей мощью. Хотя у святого старца с тёмным прошлым и получалось получше, ход беседы удалось свернуть в нужную князю сторону. Пусть сами рассказывают ему, как хозяину, домой вернувшемуся. Тем более, говорить много и публично после эдакой ночки не хотелось абсолютно.
– Ладно всё, княже. Город чудной, с Киевом не сравнить, многое непривычно. Но удобно и по уму, если взять труд да подумать, а не блажить: «раньше так не строили!», – последняя фраза явно была адресована кому-то конкретному, а может даже и группе лиц, хоть и пророкотал её отец Иван не оборачиваясь. – А народу-то, народу! И православные с теми, кто старой веры придерживается, в мире живут.
– Истинно так, – подтвердил важно Буривой. – Не чинят люди друг дружке ни обид, ни вреда. Знают, что одной земли дети, что одного роду-племени. И что нет печали Богу до того, что кто-то не в него или не только в него верит!
Эта реплика тоже была не просто так сказана.
– Добро, – сказал князь задумчиво, – если в одном месте вышло, значит, можно и в других пробовать.
Цепкий взгляд вождя, помноженный или дополненный внимательностью старого хирурга, продолжал раз за разом обегать знакомый город, отмечая детали, не замеченные ранее. Вон там, справа, где тянулась ровная, как струна, высокая и сухая улица, крытая доской-горбылём, годами по весне и до середины лета стояла большая лужа, в которой, бывало, и хрюшки плескались. Слева, за Полотой, раньше толпились выселки из убогих землянок и избушек, на которые с городских стен задумчиво смотрел ещё Брячислав Изяславич, покойный отец князя. Теперь там раскинулся город, раза в два превышавший старый, на этом берегу, с высокими, в два и даже три поверха, домами, широкими дворами и улицами. Сам же Полоцк, тот, из которого выезжали рати Всеславовы на Немигу два года назад, было не узнать вовсе. И это притом, что за заметно выросшей городской стеной его особо и не разглядеть было. Ворота, опять же, новые…
«На ворота-то, пожалуй, так долго смотреть не стоит», – предположил я, не зная, была ли уже известна эта поговорка про внимательного барана. Судя по тому, как фыркнул Всеслав, отворачиваясь от поистине монументальной конструкции, была. Двери же, окованные железными и начищенными медными полосами, набранные, кажется, из дубов и лиственниц, поистине восхищали. Такие, пожалуй, и громовиком сразу не взять. Который пока, слава Богам, был никому, кроме нас, недоступен и неизвестен. Вот пусть так дальше и будет, а то натащат, гады, ночью, под вон тот мост через ров… Которых, кстати, два года назад тоже тут не было.
Задумавшегося не на шутку князя вернул в реальность отец Иван. Дав Всеславу окинуть взором старые-новые владения, патриарх шагнул вперёд и пророкотал не по протоколу:
– Ну, здоро?во, что ли. С приездом!
И крепко пожал руку Чародею, да не так, как нынче делали, насмотревшись в закатных странах, за ладонь, а по-старому, за предплечье, как приветствовали друг друга вои русов со стародавних времён. Следом за святейшим, едва не плечом его двинув, протянул руку и великий волхв, облапив потом Всеслава по-медвежьи. Показав остолбеневшему позади них, толпившемуся в воротах и на стенах люду, что их наследный князь признан ими, столпами веры и непререкаемыми авторитетами, равным.
– Здравы будьте, люди первейшие града Полоцкого, бояре славные, торговые мужи да старосты кончанские, мастеровые! – еле выбравшись из не по-старчески крепкой хватки Буривоя, кивнул уважительно Чародей второй части делегации.
Мужики, крепкие, в возрасте, многие седые добела, разом поклонились великому князю до земли. Все до единого, не чинясь, не меряясь знатностью рода, заслугами или возрастом. Для этого времени это было удивительно. Народ городской в воротах и на стенах продолжал охать. А Всеслав чуть озадачился, увидев среди городской верхушки, номенклатуры, как в моём времени говорили, того са?мого старого иудея Абрама, что дружил с колдуном-кузнецом Си?лом. И самого? Си?ла, который на памяти княжьей сроду в первые люди не лез и от теремов да соборов старался держаться наособицу. И пару человек вовсе незнакомых.
– Пойдём, княже, город смотреть, да подворье новое, – привлёк внимание Третьяк, старый отцов ключник. Тот, кто как-то раз отходил маленького княжича хворостиной за то, что тот влез в ледник летом, надумав набрать снегу да побросаться в дворовых девок, а двери прикрыть забыл. Разумеется, с неразлучным Гнаткой. Которому тоже попало, да ещё сильнее, потому что он бросался закрывать собой друга уже тогда.
– Веди, старый друг. Определи только сперва домой княгиню-матушку да дочь мою названую, Лесю Всеславну. Притомились они, отдохнуть им с дороги надо, – велел Третьяку Всеслав. Отметив, как Дарёна обернулась и кликнула Лушу и остальных баб, чтоб шли ближе.
– Домна! – вполне ещё бодрым голосом крикнул мэр-завхоз-казначей.
– Здесь, дядя Третьяк, – голос Киевской зав.столовой раздался за плечом старика так, что тот аж подскочил. Не прошло, видимо, проживание бок о бок с Гнатовыми нетопырями впустую для правнучки Буривоевой.
– Волю князя-батюшки слыхала ли? Живее давай! – хмуро буркнул явно смутившийся ключник.
Знакомая фигура выплыла из-за спин первой очереди встречавших, сопровождаемая пятёркой «лебёдушек». Вроде бы и новых, но явно вышколенных по образу прежних. Не зря Домна отправилась сюда с первым караваном, ох не зря.
Пока обходили поверху городские стены, не все, конечно, а лишь над воротами и ближе к терему, Третьяк с нескрываемой гордостью рассказывал и показывал то, что удалось сделать за то время, пока Всеслав то под землёй парился, то в Киеве суд рядил, то с половцами да северянами замирялся, то ляхов да латинян окорачивал. Я мало понимал во всей этой деревянно-земляной архитектуре, поэтому понадеялся на внимание и память князя. А сам тем временем неожиданно озадачился значением слова «окорачивал». Это от «укротить, сделать короче»? Или от «выкорчевать»? Или «чтоб их всех корчило и корёжило»? Или чтоб на карачках ползли с нашей земли обратно? Все варианты вполне подходили.
Гнат, собранный и спокойный, вышел из глухой бревенчатой стены так, будто там была распахнутая дверь. Отец Иван перекрестился гораздо нервнее обычного, Буривой сунул руку за пазуху, к оберегам, Третьяк отпрянул назад так, что едва не свалился, но был пойман Варом. Чью-то мать помянули три старика синхронно.
– И вам не хворать, отцы, – мимоходом поздоровался воевода, подходя ближе. – Слав, надо бы собраться Ставкой, как ты говоришь. Новостей – лопатой не отгрести.
– Лады. Где тут у нас теперь штаб? – озадачил ключника вопросом князь. Термины из моего времени приживались быстро, особенно короткие, ёмкие, пусть и не обязательно понятные.
– Пойдём тем крылом, там сподручнее будет, – мигом сориентировался он, выдернув руку из Варовых лап, спешно направившись налево, в сторону терема. Вернее, теремов. Здорово разросся город, говорю же.
Под низким потолком, на который Гарасим и Ждан посмотрели, входя, с одинаковым сомнением, стоял большой стол, лавки, точь-в-точь как те, привычные, из Киева, а на столе – та самая карта на шкуре. Или такая же, не знаю. После того, как к вопросам рисования подключилась Леська, найти хоть одно различие на двух её картинках-работах, наверное, она одна и смогла бы. Расселись привычно, только вместо Ромки сидел теперь Третьяк. Они с Глебом представляли, так скажем, коммерческий блок Ставки. Религиозный представляли патриарх с великим волхвом, сидевшие рядом. Военно-разведывательный был привычным: два лютых ночных кошмара, старый и молодой, Ставр и Гнат, и сотники княжьей дружины, Алесь, Янко и Ждан. В качестве молчаливых консультантов и службы охраны были лесной великан Гарасим и Вар с Немым. Комнатёнка была чуть просторнее той, что осталась в Киеве, и посветлее.
Скрипнула дверь, и вплыла верная Домна, поклонившись начальству, а следом за ней – девки, споро уставившие стол едой и питьём. Работа – работой, но традиций тоже никто не отменял: на пустой желудок мир спасать никто не нанимался. Заморив, мягко говоря, червячка, перешли к делу.
В ходе рассказа, пусть и довольно краткого, Рыси о том, как и с какими приключениями мы добирались до Полоцка, святые отцы, сотники и ключник серьёзно уменьшили запас всеславовки. Отец Иван про лихозубов, оказывается, тоже был наслышан, и в то, что одну из этих тварей мы взяли и привезли живьём, сперва было не поверил. До тех самым пор, пока хмурый Ставр не извлёк из кошеля и не выложил на стол пару зубов, тех самых, один из которых был с ядом, а второй – с железной нитью-цепью. И сами клыки-жало. А Гнат тем временем поведал о том, чего не знал из присутствовавших никто.
Вдоль Двины было обнаружено и уничтожено девять засидок, тайных схронов, в которых ожидали прохождения лодий Всеслава враги. Скорость, набранная караваном, оказалась для них бо?льшей неожиданностью, чем даже для нас – планов на то, что делать в случае, когда добыча пролетает в темноте мимо так, что и прицелиться порядком не успеть, у них не было. Как и на то, как спасаться от грома и огня, что закидывали из чёрного мрака невидимые тени. Да, не зря наши молчаливые химики экспериментировали с канифолью, воском, золой и селитрой. В выверенном сочетании с порохом и малым зарядом громовика получалась вещица вполне серьёзная. Те ребята, что с огоньком вылетали целиком и частями из подземной засидки, куда один из Гнатовых закатил в про?дух туесок-«громогонь», не дали бы соврать.
Рысь, тщательно скрывая распиравшую его гордость, выложил на стол рядом с зубами ещё две тех странных конструкции с выкидными клыками. Ясно, что купить или сделать самостоятельно их он за это время вряд ли смог бы. Значит, минимум двоих ещё можно было считать уничтоженными. И не условно. Из доклада воеводы следовало, что в общей сложности в Преисподнюю за вечер и ночь отправилось примерно, он так и сказал, восемьдесят четыре супостата. С ними, а скорее даже во главе них – два лихозуба. По мудрому распоряжению великого князя над тем, чтоб брать пленных, никто не морочился. Жертв среди Гнатовых не было, четверо поймали в темноте случайные стрелы и швырковые ножи, но участия Чародея не требовали – раны обработали сразу, а по прибытию сгрузили в здешний лазарет, работу которого по образу и подобию Киевского выстраивал Феодосий, оставивший Лавру.
Наблюдать за стариками, смотревшими вытаращенными глазами на змеиные клыки, три набора, что лежали перед ними на столе, было интересно, но тревожно. Все трое одновременно подхватили по лафитничку и вбросили в бороды. Снова забыв закусить. Судя по их реакции – за то время, что Третьяк провёл в компании волхва и патриарха, они не только вели душеспасительные беседы и занимались делами. Без привычки так перцовку садить, пожалуй, было бы затруднительно.
– А теперь – главное, Слав, – Рысь, построжев лицом, потянул что-то из торбы, откуда доставал вырванные жала таинственных кошмарных убийц.
Глава 5. Встречи в верхах
На предметы, что воевода осторожно и с большим значением вынимал и выкладывал на столешницу, вся Ставка смотрела, не отрываясь. Даже ругаться забывали. И было, от чего.
В ряд лежали золотые неровные кругляши монет, много. Серебряные бруски и кружки, поровнее золотых, ещё больше. Но князя больше интересовали скукоженные от нестерпимого жара куски кожи и свернувшиеся в трубку клочки бересты. Мне тоже, как человеку, от всяческих криминалистик и криминологий, если это не одно и то же, далёкому, казалось, что в этих источниках могло быть много интересного.
– Вар, кликни Домну, – велел Всеслав, продолжая разглядывать Рысьины находки-трофеи.
