– Добрый день, – его голос, низкий и властный, разрезал тишину, как скальпель. Никаких вступлений. Никаких реверансов. – Меня зовут Марк Богатырёв. С этого дня «Проект-Генезис» – часть моей компании. Павел Игоревич останется в качестве консультанта на переходный период.
Он говорил, а смотрел только на меня. И каждый в этой комнате это чувствовал. Напряжение стало почти осязаемым.
– Я не сторонник резких перемен, – солгал он, не моргнув глазом. – Но я сторонник эффективности. В ближайшие дни служба безопасности и HR проведут аудит. Будет реструктуризация. Некоторые должности будут упразднены. Некоторые сотрудники нас покинут.
По рядам снова пронёсся испуганный шёпот. Он наслаждался этим. Властью. Страхом в чужих глазах.
– Те, кто останутся, получат лучшие условия на рынке. И возможность работать над самыми амбициозными проектами в этой стране. Но чтобы заслужить это право, мне нужно лично понять, кто чего стоит.
Он сделал паузу, обводя комнату своим властным взглядом. И снова остановился на мне. На его губах появилась едва заметная, почти невидимая усмешка. Усмешка палача.
– А теперь я хотел бы лично пообщаться с ключевыми сотрудниками. Богатырёва.
Моё имя, произнесённое его голосом, прозвучало как выстрел. Как приговор. Как клеймо, от которого я так и не смогла избавиться, потому что смена всех документов после развода была той ещё бюрократической пыткой.
– В мой кабинет. Сейчас же.
Весь мир сузился до его фигуры и этих шести слов. Я чувствовала на себе десятки взглядов – сочувствующих, любопытных, испуганных. Артём рядом со мной замер, его рука дёрнулась, словно он хотел меня остановить, защитить.
Я медленно, подчёркнуто спокойно, закрыла свой блокнот. Положила на него ручку. Взяла со стола телефон. И поднялась. Мои ноги были ватными, но я заставила их держать меня прямо. Моя спина была идеально ровной. Моё лицо – непроницаемой маской вежливого безразличия.
– Ну вот… – шуршали в разнобой коллеги. – Из-за неё у нас будут проблемы.
– А может наоборот…
– Ага, поэтому начал он сразу с неё…
– Да хватит сплетничать. Лишь бы работать давал.
Я шла через всю переговорную к двери, которую он придержал для меня. Я чувствовала его взгляд на своём затылке. Прожигающий. Собственнический. Каждый шаг был пыткой. Каждый шаг – объявлением войны.
Он захлопнул за мной дверь, отрезая от мира, который ещё пять минут назад был моим. Мы остались одни в длинном, пустом коридоре.
Он молчал. Просто шёл рядом. Слишком близко. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Я улавливала знакомый до боли, до спазма в желудке аромат его парфюма – горький, терпкий, с нотами сандала и чего-то ещё, чего-то только его. Аромат, который четыре года преследовал меня в кошмарах.
Он привёл меня в кабинет Павла Игоревича. Теперь – свой кабинет. Он прошёл внутрь и остановился у огромного панорамного окна, заложив руки в карманы брюк. Поза хозяина мира. Точно так же, как в тот вечер. Четыре года назад.
Я замерла у двери, не решаясь войти в эту клетку.
– Проходи, Карина. Не стой в дверях, – его голос стал другим. Тише. Глубже. Он назвал меня по имени. Так, как не называл уже целую вечность. Ласково, интимно, словно мы не в офисе, а в нашей бывшей спальне.
Я сделала шаг внутрь. Дверь за мной захлопнулась с тихим щелчком.
Ловушка захлопнулась.
ГЛАВА 2
КАРИНА
Ловушка захлопнулась.
Этот тихий щелчок дверного замка прозвучал в моей голове громче выстрела. Я осталась стоять у двери, не решаясь сделать и шага вглубь кабинета, который ещё утром принадлежал моему начальнику, а теперь превратился в логово дьявола. Моего личного, персонального дьявола с глазами цвета холодной стали.
– Итак? – я скрестила руки на груди, впиваясь ногтями в предплечья, чтобы унять предательскую дрожь. Голос прозвучал на удивление ровно, даже с ноткой яда. – Шоу окончено? Можно расходиться по рабочим местам и делать вид, что мы не в курсе, какой цирк с конями ты тут устроил?
Кабинет Павла Игоревича, а теперь, очевидно, его кабинет, казался чужим и враждебным. Марк не сел за стол, не занял кресло, похожее на трон. Вместо этого он начал медленно обходить меня по кругу, как акула, изучающая свою жертву перед атакой. Его шаги были бесшумными на толстом ковре, но каждый отдавался в моей голове гулким ударом метронома, отсчитывающего секунды до взрыва.
– Цирк? – он остановился за моей спиной. Так близко, что я почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань блузки. Его голос, низкий, с той самой хрипотцой, от которой у меня когда-то слабели ноги, прозвучал у самого уха. – О нет, моя дорогая бывшая жена. Цирк только начинается. И у тебя в нём главная роль. Прима-балерина на арене имени меня.
Его рука легла мне на талию. Не грубо, не властно. Почти нежно. И от этой лживой, показной нежности по коже пробежал табун ледяных мурашек. Пальцы чуть сжались, сминая шёлк блузки, посылая разряды тока по всем нервным окончаниям. Он помнил. Он, чёрт возьми, помнил, как я реагировала на его прикосновения. Я резко шагнула вперёд, вырываясь из его хватки.
– Не прикасайся ко мне, – прошипела я, разворачиваясь к нему лицом. Ярость придала мне сил, выпрямила спину. – И не смей называть меня по имени. Для тебя я – Карина Андреевна. Ведущий архитектор-дизайнер этого бюро. И твой подчинённый. Пока что.
На его губах появилась та самая кривая, циничная усмешка, которая когда-то сводила меня с ума, а теперь вызывала лишь приступ тошноты.
– «Пока что»? Какая смелая формулировка, – он опёрся бедром о край массивного стола, скрестив руки на груди. Поза хозяина положения. – Ты же не думала, что я позволю тебе снова просто так уйти?
Я рассмеялась. Коротко, зло. Звук получился похожим на скрежет стекла по металлу.
– Ты не мой муж, Марк, ты мой начальник. И я могу уволиться. Прямо сейчас. Заявление ляжет на этот твой стол через пять минут.
Его глаза, цвета холодной стали, потемнели. Он смотрел на меня долго, изучающе, словно пытался прожечь во мне дыру одним взглядом. А потом его лицо стало до пугающего спокойным.
– Попробуй, – сказал он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. – Подойди к столу.
Что-то в его тоне заставило меня подчиниться. Я подошла, держа спину идеально прямо, не позволяя себе показать ни капли страха. На полированной поверхности красного дерева лежал один-единственный документ. Мой новый трудовой договор. Тот самый, который я, как и все остальные, подписала неделю назад, не глядя.
– Я вшил в твой контракт такой маленький, но пикантный пунктик о неустойке, что тебе придётся продать в рабство не только себя, но и свою язвительную подружку с её баром, полным пробирок, – буднично сообщил он, постукивая пальцем по определённому абзацу. – Пункт 7.4. В случае досрочного расторжения договора по инициативе сотрудника, занимающего ключевую должность, сотрудник обязуется выплатить компании компенсацию в размере… – он сделал паузу, смакуя момент, – …десяти миллионов. Рублей, разумеется. Я пока не торгую людьми за доллары. Это не мой профиль.
Десять миллионов. Цифра взорвалась в моей голове ослепительной вспышкой. Я уставилась на строчки договора, на свою размашистую подпись внизу. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Вспыхнуло воспоминание: Павел Игоревич, суетливо подсовывающий мне кипу бумаг. «Кариночка, это просто формальность, плановое обновление в связи с реструктуризацией, подпиши, не глядя, у меня голова кругом». И я подписала. Дура. Самонадеянная, доверчивая дура!
– Это… это незаконно, – выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Ни один суд…
– Ошибаешься, – перебил он, его голос был холоден, как лёд. – Мои юристы – лучшие в стране. Договор составлен безупречно. Ты – ключевой сотрудник, ведущий флагманский проект «Атлант», от которого зависит репутация и будущая прибыль компании. Твой уход – это прямой ущерб. Всё абсолютно легально. Можешь нанять адвоката. Он скажет тебе то же самое, предварительно выставив счёт тысяч на сто. Или даже двести. Инфляция, знаешь ли.
Я смотрела на свою подпись, и меня затопила волна тупой, бессильной ярости. В первую очередь – на саму себя. На свою доверчивость. На свою глупость.
– Павел Игоревич уверял, что это простая формальность… – прошептала я, скорее для себя, чем для него.
– Павел Игоревич теперь работает на меня, – отрезал Марк. – И он сделал то, что я ему сказал. Он продал мне не просто бюро. Он продал мне тебя, Рина. Со всеми потрохами.
Он снова назвал меня этим именем. Рина. Так, как не смел называть никто уже четыре года. И это стало последней каплей. Холодная ярость сменилась обжигающим бешенством. Я подняла на него глаза.
– Зачем? – выплюнула я. – Зачем тебе всё это? Мало компаний, которые можно купить? Мало женщин, которых можно унизить? Решил отомстить за то, что я посмела от тебя уйти? Потешить своё эго?
Он шагнул ко мне, сокращая расстояние до минимума. Схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Его пальцы были как стальные тиски.
– Эго? – прорычал он мне в лицо, и я почувствовала на своей коже его горячее дыхание с нотками кофе и чего-то ещё, только его, до боли знакомого. – Ты думаешь, дело в эго? Я четыре года пытался выжечь тебя из своей памяти. Я строил империю, спал с женщинами, от которых пахло чужими духами, и каждую ночь, закрывая глаза, я видел твоё лицо. Я просыпался в холодном поту, потому что мне снилось, как ты смеёшься с кем-то другим! Ты – моя болезнь. Моя лихорадка. И я пришёл не мстить. Я пришёл забрать своё лекарство.
Его губы были в миллиметре от моих. Я видела каждую тёмную ресницу, каждую искорку в его стальных глазах. Мир сузился до этого пространства между нами, наэлектризованного ненавистью, болью и чем-то ещё… чем-то тёмным и пугающе знакомым. Моё тело, предатель, помнило его. Помнило его запах, его прикосновения, вкус его губ. И оно откликнулось. Противной, унизительной дрожью. Низ живота свело сладкой судорогой, и я возненавидела себя за это ещё сильнее.
– Я не твоё лекарство, – процедила я сквозь сжатые зубы, собирая в кулак остатки воли. – Я твой яд. И я убью тебя, если ты ещё раз ко мне прикоснёшься.
И я сделала то, чего он точно не ожидал. Моя рука взметнулась в воздух, и звонкий, хлёсткий звук пощёчины эхом отразился от стен дорогого кабинета. Его голова дёрнулась в сторону. На щеке мгновенно проступил красный след от моих пальцев. В наступившей тишине было слышно лишь моё тяжёлое, сбивчивое дыхание.
Он молчал. Медленно, очень медленно повернул голову обратно. Я ожидала чего угодно: ярости, крика, ответного удара. Но он лишь криво усмехнулся, а в его глазах полыхнул тёмный, опасный огонь. Он провёл языком по внутренней стороне щеки и тихо, почти ласково, произнёс:
– Плохая девочка. Очень плохая.
Затем он отпустил мой подбородок так же резко, как и схватил.
Я отшатнулась, хватая ртом воздух, словно после долгого погружения под воду.
– Я не буду с тобой работать.
– Будешь, – его взгляд скользнул к моим губам, потом ниже, к шее, где всё ещё горела кожа от его близости. Он сделал шаг, снова вторгаясь в моё личное пространство, и я инстинктивно отступила, пока не упёрлась спиной в холодную стену. Он навис надо мной, уперев руки в стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку из своего тела. Его тепло обволакивало, вызывая в памяти фантомные ощущения его рук на моей талии, его губ на моей шее. – Ты будешь приходить сюда каждый день. Ты будешь сидеть в своём кабинете напротив моего. Ты будешь отчитываться мне за каждую линию на чертеже. Ты будешь ездить со мной на совещания и презентации. Ты будешь моей. С девяти до шести. А может, и дольше. Пока я не решу, что с тебя хватит.
Это было не предложение. Это было объявление оккупации. Он не просто возвращал меня в свою жизнь. Он хотел колонизировать мою. Захватить ту территорию, которую я с таким трудом отвоевала для себя.
– Ты тиран и собственник, – выдохнула я, глядя ему прямо в глаза.
– Я твой муж, – поправил он с лёгкой усмешкой.
– Бывший.
– И твой начальник. И я просто хочу вернуть то, что принадлежит мне по праву.
– Я тебе не принадлежу! Никогда не принадлежала!
– Мы это ещё обсудим, – он отступил на шаг, давая мне возможность дышать. – А пока… привыкай к новой реальности, Карина. Ты в клетке. Да, она красивая, просторная, с отличным видом из окна и прекрасной зарплатой. Но это клетка. И ключ от неё – у меня. Так что, у тебя есть два варианта, – его голос снова стал ровным и деловым. – Первый: ты пытаешься уволиться, я подаю на тебя в суд, разоряю до нитки и вношу в чёрный список всех архитектурных бюро страны. Ты больше никогда не сможешь построить даже собачью будку. Заодно проверю на прочность бизнес твоей подруги – налоговая, пожарные, санэпидемстанция… Уверен, они найдут много интересного в её «Пробирке».
Удар был нанесён точно в цель. Ника. Он угрожал Нике. Моей единственной опоре, моему самому близкому человеку. Подонок. Он знал, куда бить.
– Второй: ты остаёшься. Работаешь. Заканчиваешь свой «Атлант». И ведёшь себя как шёлковая. По крайней мере, на людях. Какой вариант тебе больше нравится?
Это был не вопрос. Это был ультиматум. Приговор, обжалованию не подлежащий. Он загнал меня в клетку и теперь предлагал выбрать её цвет.
– Я тебя ненавижу, – выдохнула я. Это было всё, что у меня осталось.
– Чувства – это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить, – он обернулся, и его лицо было непроницаемой маской. – Завтра в девять ноль-ноль совещание по «Атланту». У меня. Не опаздывать. А теперь иди. У меня много работы.
Он развернулся и сел в кресло. Своё кресло. Хозяин положения. А я так и осталась стоять посреди кабинета, раздавленная, униженная, но не сломленная.
Ярость, холодная и чистая, придала мне сил.
– Хорошо, – сказала я так спокойно, что он удивлённо поднял бровь. – Я принимаю твои условия, начальник. Я буду выполнять свои обязанности. Строго в рамках контракта и профессиональной этики. Ничего личного. Ты получишь свой небоскрёб. Самый лучший. Такой, что все ахнут. Я вложу в него весь свой талант. А потом, когда он будет готов, я найду способ заплатить твою неустойку. Даже если мне придётся продать душу дьяволу. Хотя… зачем искать кого-то ещё, если он сидит прямо передо мной?
Я развернулась и пошла к двери, не дожидаясь его ответа. Я не хлопнула дверью. Я закрыла её тихо. Но этот тихий щелчок прозвучал громче любого выстрела.
Война началась. И я знала, что проиграть в ней – значит потерять не просто свободу. Значит – потерять себя. Снова. А этого я допустить уже не могла. И пусть он думает, что запер меня в клетке. Он забыл одну важную деталь: даже в клетке хищник остаётся хищником.
Я прошла через приёмную, мимо испуганной секретарши Павла Игоревича. Вошла в наш опенспейс, и на меня тут же устремились тридцать пар глаз. Я чувствовала их взгляды на своей спине – любопытные, сочувствующие, злорадные. Я слышала обрывки шёпота, которые теперь были громче и увереннее:
– …точно бывшие, я тебе говорю…
– …лицо видела? На ней лица нет…
– …вот это он её прижал, конечно… Поставил на место бывшую, которая посмела сбежать…
– …теперь понятно, почему он её первой вызвал. Публичная порка.
Я шла к своему столу, как по минному полю, боясь поднять глаза. Артём вскочил мне навстречу, его лицо было полно неподдельного беспокойства.
– Рина, что он сказал? Ты в порядке?
Я не смогла ему ничего ответить. Просто взяла свою сумку, бросила на стол телефон и, не говоря ни слова, пошла к выходу. Прочь из этого здания, которое за один час превратилось из дома в тюрьму. Прочь от него. Хотя я уже понимала – от него мне больше не сбежать. И единственное, что я хотела в тот момент – это добраться до бара Ники, залить в себя двойной виски и разработать план. План холодной, жестокой и очень профессиональной войны.
ГЛАВА 3
МАРК
– Ну что, доволен? Тонко, как удар кувалдой. Я аплодирую стоя.
Голос Стаса Клюева в динамике телефона был сухим, как пустынный ветер, и пропитан сарказмом до последней молекулы. Он единственный человек на этой планете, кто мог позволить себе говорить со мной таким тоном. Возможно, потому, что он единственный, кто видел меня не на обложке Forbes, а на полу в собственной квартире, вдребезги пьяного и разбитого, три дня после того, как она ушла.
– Она должна была понять всё сразу, – ответил я, не отрывая взгляда от крошечной фигурки, вышедшей из парадного входа бизнес-центра. – Никаких полумер. Никаких игр в кошки-мышки. Я пришёл, чтобы забрать своё.
Я стоял у панорамного окна в своём новом, только что завоёванном кабинете, и смотрел вниз. Не на город, раскинувшийся у моих ног послушным, сверкающим ковром. А на неё. На Карину. Мою бывшую жену. Моего нового главного архитектора. Мою одержимость.
Даже с высоты сорокового этажа я узнал бы её из тысячи. Резкая, чуть рваная линия стрижки, гордая осанка и та особенная походка – стремительная, будто она вечно куда-то опаздывает, но при этом ни на секунду не теряющая достоинства. Она замерла на тротуаре, подняла голову и посмотрела точно на моё окно. Конечно, она не могла меня видеть сквозь тонированное стекло, но я почувствовал её взгляд, как физический удар. Ледяной, полный ненависти. Мои кулаки сжались сами собой, до побелевших костяшек. Ногти впились в ладони, оставляя на коже багровые полумесяцы.
– «Своё»? – хмыкнул Стас на том конце провода. – Марк, она не вещь. Не пакет акций, который ты можешь вернуть через арбитражный суд. Она четыре года строила свою жизнь. Без тебя. И, судя по тому, как она прошла мимо меня в коридоре, сжав кулаки так, что костяшки побелели, она скорее выпрыгнет с этого твоего сорокового этажа, чем снова станет «твоей».
Он видел её лицо после нашего разговора. Разумеется, видел. Я сам попросил его быть где-то поблизости. Проконтролировать. Подстраховать. Старый рефлекс, который я так и не смог в себе искоренить.
– Она не выпрыгнет. У неё слишком сильный инстинкт самосохранения, – я криво усмехнулся, наблюдая, как она резко развернулась и зашагала прочь, в противоположную от парковки сторону. Не к своей машине. Просто прочь. Подальше от этого здания. От меня. – И я вшил в её контракт такую неустойку, что для прыжка ей понадобится золотой парашют.
– Безумие, завёрнутое в одержимость, – констатировал Стас с усталостью в голосе. – Ты потратил полгода и сумму, сопоставимую с ВВП небольшой африканской страны, чтобы купить это захудалое бюро. Чтобы загнать её в угол. И ради чего? Чтобы она тебя ненавидела ещё сильнее? Гениальный план, Богатырёв. Надёжный, как швейцарские часы. Если бы их делали сумасшедшие.
Его слова не злили. Они были правдой. Но правдой поверхностной, не затрагивающей сути. Он видел лишь верхушку айсберга, не представляя, какая ледяная глыба отчаяния и ярости скрывается под водой. Он не знал, каково это – четыре года просыпаться в пустой постели, где всё ещё чудится её запах. Он не знал, каково это – видеть её в каждой второй брюнетке на улице и каждый раз чувствовать, как сердце делает болезненный кульбит. Он не знал, что такое пустота. Та самая, что осталась после неё. Тишина, густая, как остывающая смола, которая заполнила наш огромный пентхаус после того, как за ней захлопнулась дверь. Я тогда разнёс свой кабинет. В щепки. Превратил в руины всё, до чего дотянулись руки. А потом просто сел на пол среди осколков и понял, что разрушил не мебель. Я разрушил себя. И собрать заново так и не смог. Все эти годы я был лишь оболочкой, функциональным механизмом по зарабатыванию денег, внутри которого выл ледяной ветер.
