Я заметила их не сразу. Двоих. Крепких, коротко стриженных молодцов в добротных кожаных куртках, какие носит младшая княжеская дружина. Они не кричали, как остальные. Они стояли чуть поодаль, но именно их тихие, ядовитые реплики, брошенные в нужный момент, подливали масла в огонь. «Точно, я слышал, она скотину у соседа испортила», – обронил один. «А у моей свояченицы молоко прокисло, как эта девка мимо двора прошла», – поддакнул второй. Они не выглядели обезумевшими от страха или гнева. Их глаза были холодными и расчётливыми. Они работали. И я почти физически ощутила ледяное дыхание чужой, злой воли, стоящей за этим стихийным, казалось бы, гневом. Воли, носившей имя младшего княжича, Милаша, чья жестокость и распутство стали притчей во языцех даже в самых глухих деревнях.
– Бежим, – прошептала я, мёртвыми пальцами вцепляясь в сухой, твёрдый рукав Сиры. Её рука, которую я стиснула, была холодной как лёд.
– Поздно, – так же тихо, почти одними губами, ответила она, и в её голосе я впервые за все эти годы услышала глухую, страшную безнадёжность.
Она была права. Кольцо людей сомкнулось окончательно. Их были десятки. Мужики с кулаками размером с мою голову, бабы с искажёнными злобой лицами, даже дети, подражая взрослым, показывали на нас пальцами и что-то визгливо кричали. Мы попытались обойти прилавок, рвануть в сторону узкой улочки, что вела из города, но путь нам тут же преградили.
– Куда собрались, отродья змеиные? – прорычал тот самый рыжий бородач, которому Сира только что дала травы для жены. Его лицо уже не выражало смущения, только тупую, бычью ярость.
И тут полетело первое. Не камень. Гнилой, раскисший кочан капусты, брошенный кем-то из задних рядов. Он с мерзким, влажным хлюпаньем ударился о плечо Сиры, оставив на её старом плаще мокрое, вонючее пятно. За ним – ком липкой грязи, угодивший мне в капюшон. А потом – камень. Маленький, но острый, он со свистом пролетел мимо моей головы и рассёк Сире бровь. По её морщинистой щеке, прочертив тёмную борозду в пыли, медленно потекла тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови.
Она пошатнулась, но устояла. Она смотрела на них – не со страхом, не с ненавистью. С какой-то глубокой, вселенской печалью. Словно видела перед собой не озлобленных, обезумевших людей, а неразумных, напуганных детей, творящих страшную, непоправимую глупость.
– Опомнитесь! – её голос прозвучал на удивление твёрдо и чисто, перекрывая гул толпы. – Что вы творите? Грех на душу берёте!
Но её уже никто не слушал. Толпа превратилась в единого, многоголового зверя, почуявшего запах крови. Раздался новый злобный крик, и ещё один камень, побольше, с глухим стуком угодил Сире в висок. Она коротко, по-птичьи вскрикнула, её ноги подкосились, и она стала медленно, как срубленное дерево, оседать на землю, прямо в грязь и рассыпанные, растоптанные пучки целебных трав.
В этот миг мир для меня сузился до её падающего тела, до струйки крови, смешивающейся с тонкими седыми волосами. Холодный змеёныш страха внутри меня вдруг развернулся, вырос до размеров чудовища и вырвался наружу отчаянным, полным невыносимой боли и животной ярости криком:
– Сира!
Я метнулась к ней, пытаясь подхватить, заслонить своим телом, но чья-то грубая рука отшвырнула меня в сторону, как назойливую собачонку. Я упала на колени рядом с ней, видя, как её глаза медленно закатываются, а из приоткрытых губ вырывается тихий, пузырящийся стон.
В этот момент на площадь, грубо расталкивая толпу нагайками, выехали стражники в стёганых кафтанах и тусклых железных шлемах. Они окружили нас, оттесняя самых ретивых. Но это не было спасением. Я видела их холодные, безразличные, как речные камни, лица. Они приехали не защищать. Они приехали вершить «правосудие» для толпы.
– В темницу их! – рявкнул старший стражник, бородатый усач с лицом мясника, которому только не хватало окровавленного топора в руках. – Великий князь разберётся!
А из толпы, подхватив его слова, донеслось торжествующе-злобное, окончательно убивая во мне последнюю, крохотную искорку надежды:
– Сжечь ведьм!
ГЛАВА 2
БОГДАН
– Хлеб чёрствый, похлёбка – вода водой, а просят, будто за княжеский пир, – проворчал Абдула, с сомнением ковыряя ложкой в глиняной миске. – Столица.
Я молча отломил кусок от краюхи, которая могла бы с успехом заменить метательный камень. Мы сидели в углу шумной корчмы на окраине Переяслава, столицы великого князя Святозара. Утренний гомон уже вовсю заливал заведение, смешивая запахи кислой браги, дешёвого табака и вчерашней гари. От моей крепости до этих стен – три дня пути, и каждый шаг по этой земле был для меня хождением по углям. Четырнадцать лет я не был здесь, в сердце земель, где мой род втоптали в грязь.
– Мы здесь не за яствами, друг мой, – отозвался я, понизив голос. – Дело почти сделано. Стены стоят, рвы выкопаны, воины на местах. Осталась последняя малость.
– Малость, без которой всё это – лишь груда камней и брёвен, – кивнул Абдула, его лицо с ритуальными шрамами оставалось невозмутимым. – Крепость без магической защиты – что воин без души. Ловушка для духов готова, но сам дом наш уязвим. Нам нужен Сердце-камень. И для его пробуждения нужна Живая слеза топей.
Я мрачно кивнул. Мы скупили всё, что могли: редкие металлы, кости древних зверей, свитки с рунами, которые обошлись мне в целое состояние. Но главный компонент, тот, что должен был связать воедино всю магическую защиту крепости, оставался недосягаем. Трава, что росла лишь в самых гиблых, непроходимых болотах. Трава, найти которую могла лишь та, кто говорит с духами топей.
– И где нам искать эту ведунью, способную достать траву из пасти хтони? – Абдула отодвинул миску. – На ярмарке среди торговок сушёными мухоморами? Сомневаюсь, что найдём там что-то путное. Такие, как нам надобно, в города не ходят.
– А нам и не нужна лучшая, – возразил я, и в голове начал складываться замысел. – Нам нужна любая. Любая ведьма, травница, знахарка. Та, что сможет указать путь или хотя бы дать наводку. А заодно… – я сделал паузу, – мы проверим её. Так ли она хороша? Может, знает кого посильнее? Кого-то, кто не только травы, но и духов видит…
Абдула поймал мой взгляд, и в его тёплых, коньячного цвета глазах мелькнуло понимание. Он знал о моей главной цели. Не защита крепости, нет. Это было лишь средством. Целью была Ловчая душ. Проводник. Мой ключ к отмщению.
– Ты прав, – согласился он. – Обратимся к ведьме за одним, а выведаем другое. Хороший замысел.
Я как раз собирался подозвать мальчишку-слугу, которого мы ещё с вечера наняли за серебряный, чтобы носил нам все городские слухи, как он сам, запыхавшись, подлетел к нашему столу.
– Княжич! – выпалил он шёпотом, озираясь. – Там… на площади…
Я вскинул на него взгляд, и пацан поперхнулся словами.
– Говори толком, – мой голос прозвучал резче, чем я хотел.
– Ведьм судят! – выдохнул он. – Самосудом! Ведунью какую-то с болот и девку её… Говорят, дитя извели колдовством! Толпа рвёт и мечет, вот-вот на клочки разорвут!
Я замер. Ведунья с болот. Это могло быть что угодно. Бабьи склоки, пьяная драка, несчастный случай. Но что-то, какой-то тихий, ядовитый шёпот интуиции заставил меня напрячься. Колдун Велислав, оболгавший моего отца, тоже жил где-то на отшибе, якшался с топями и лесной нечистью. Он был мёртв уже семь лет, я заплатил за эту весть немало золота. Но у него была дочь. Девчонка, что сгинула в ту же ночь. Все эти годы мои люди искали её след. Тщетно. Она будто в воде канула. Любая ниточка, ведущая к его проклятому имени, была для меня дороже золота.
– Абдула, остаёшься здесь, – бросил я, поднимаясь и накидывая на плечи простой дорожный плащ с глубоким капюшоном. – Я один. Тень со мной.
– Ты думаешь?.. – начал было шаман, но я прервал его.
– Я думаю, что упускать нельзя ни единой возможности, – отрезал я. – Даже самой призрачной.
Город встретил меня рёвом обезумевшей толпы. Я вышел из корчмы и, нырнув в ближайший проулок, негромко свистнул. Из тени отделилась тень побольше – мой волкодав, огромный, как молодой бычок. Он беззвучно пристроился у моей ноги, янтарные глаза внимательно сканировали толпу, а из глотки время от времени вырывалось низкое, едва слышное рычание.
Ярмарочная площадь превратилась в бурлящий котёл человеческой ярости. В центре, в кругу, очерченном стражниками, я увидел их. Старуху, лежащую на земле в луже грязи и крови, и девчонку, что стояла над ней на коленях.
Я встал в тени навеса оружейной лавки, откуда всё было хорошо видно, и принялся наблюдать с холодным, отстранённым любопытством хирурга, изучающего больную плоть. Толпа выла, брызгала слюной, тянула руки, швыряла камни и гнильё. Обычная картина. Страх, помноженный на невежество, всегда рождает уродливое потомство.
Мой взгляд задержался на девчонке. Худая, угловатая, в грязных лохмотьях. Она прижимала к себе голову старухи, и её спина, тонкая, почти мальчишеская, вздрагивала. Но когда она подняла голову, чтобы что-то крикнуть стражникам, я увидел её лицо. Бледное, перепачканное грязью, с тонким белым шрамом на скуле. И глаза. Огромные, тёмные, цвета затянутого тиной омута. И в них не было страха. Была ярость. Ненависть. И какая-то дикая, несокрушимая воля, которая поразила меня до глубины души.
Она не просила пощады. Она проклинала их всех одним своим взглядом. Интересно. Но пока бесполезно. Просто очередная жертва…
Я уже собирался уходить, когда до моего слуха донёсся обрывок фразы, брошенной одним из наёмников, что лениво подпирал стенку соседнего дома:
– Так ведь это ж… дочка Велислава-колдуна.
Слово ударило меня под дых, вышибая воздух. Мир сузился до этого хриплого голоса.
Дочка Велислава?! Ловчая! Мой ключ!
Сердце, молчавшее четырнадцать лет, вдруг забилось тяжело и гулко, как осадный таран. Вот она. Ниточка. Нет. Не ниточка – канат, брошенный мне самой судьбой.
В этот самый момент рёв толпы на мгновение стих, уступая место конскому топоту. На площадь, рассекая людское море, выехали всадники. Впереди, на вороном жеребце, великий князь Святозар, спокойный и непроницаемый, как изваяние. А рядом с ним, на жирной, потеющей кобыле, его младший брат. Милаш. Тот самый, чьё имя выжег в моей памяти призрачный шёпот отца. Он не смотрел на толпу. Его маленькие свиные глазки пожирали девчонку. Сальная, похотливая ухмылка кривила пухлые губы.
Наёмник, бросивший ту самую фразу, вдруг оживился. Он оттолкнулся от стены и, работая локтями, начал пробиваться сквозь толпу к княжеской свите. Я беззвучно двинулся следом, держась в тени. Тень последовал за мной, невидимый и неслышный.
– Княже! Князь Милаш! – прохрипел наёмник, дорвавшись до оцепления и отчаянно пытаясь привлечь к себе внимание. – Дочка! Дочь колдунова! Та самая!
Милаш, раздражённый тем, что его отвлекли от созерцания, лениво опустил взгляд на грязного вояку. Его пухлое лицо скривилось в брезгливой гримасе. Не говоря ни слова, он просто выставил ногу в дорогом, расшитом сафьяновом сапоге и с силой отпихнул наёмника в грудь.
– Пшёл вон, отребье! – прошипел он так, чтобы слышал только тот, кому это предназначалось.
Наёмник отлетел назад, едва не упав в грязь. Его лицо, до этого угодливое, побагровело от унижения и ярости. Он сплюнул под ноги, злобно зыркнул на сияющую спину княжича и, что-то бормоча под нос, развернулся и зашагал прочь от площади, в сторону кривой улочки, где ютились самые грязные корчмы. Идеально. Обиженный, униженный и наверняка жаждущий залить свою обиду дешёвой брагой – лучшего источника не придумаешь.
Я последовал за ним. Прежде чем нырнуть в смрадный полумрак питейного заведения, я задержался на мгновение в подворотне. Сдёрнул добротный дорожный плащ, бросив его в угол. Резким движением взъерошил волосы, придавая им вид давно нечёсаной гривы. Затем, ухватив ворот собственной рубахи из тонкого льна, с силой дёрнул, отрывая край. Теперь я выглядел не как княжич-изгнанник, а как один из сотен таких же бродяг и наёмников, ищущих работу и выпивку.
Корчма «Кривая кобыла» встретила меня запахом прокисшей браги, пота и жареного лука. Гавр – так, кажется, звали этого мужлана – уже сидел за липким столом в углу и залпом осушал глиняную кружку. Я подошёл, тяжело опустился на лавку рядом, не напротив, а именно рядом, как садятся к приятелю, и кивнул пробегавшему мимо чумазому мальчишке-слуге.
– Две кружки лучшей браги, щенок. Да поживее. И съестного какого-нибудь.
Гавр искоса зыркнул на меня мутными глазами.
– Мы вроде не знакомы, – буркнул он.
– А чего знакомиться-то? – хмыкнул я, принимая от мальчишки две дымящиеся кружки. Одну пододвинул ему. – Видел, как тебя княжич умыл. Не любит знать нашего брата, вояк. Только когда грязное дело сделать надо, тогда мы им нужны. А потом – отребье. Знакомая песня, – понимающе кивнул я.
Мои слова попали в цель. Гавр злобно стукнул кружкой по столу.
– И не говори! – прорычал он, прикладываясь к браге. – Когда надобно глотки резать да свидетелей убирать – так мы первые друзья. А как напомнить о себе вздумаешь, так он тебя сапогом в рыло! Падаль!
Я молча отхлебнул пойло, которое лишь отдалённо напоминало брагу. Мы посидели так с минуту, в напряжённом молчании, которое скрепляет обиженных мужчин лучше любых слов. Мальчишка принёс миску с жирным, дурно пахнущим варевом.
– Работы нет ни черта, – пожаловался я, ковыряя ложкой в миске. – Везде тишь да гладь. А руки-то помнят, как рукоять меча держать. Да и кулаки чешутся. А кормиться чем-то надо. Не чураюсь ничего, знаешь ли.
Гавр поглядел на мои руки, на широкие плечи. Оценил. В его пьяных глазах промелькнул интерес.
– С кулаками, говоришь, ладишь? – он хмыкнул. – Это дело. У меня тут есть пара ребят, тоже без дела маются. Может, и сладимся. Нынче купчишки жирные по дорогам шастают, а охраны – кот наплакал. Можно и потрясти карманы.
– Можно, – согласился я. – Дело нехитрое.
Мы выпили ещё по одной. Потом ещё.
Я почти не пил, лишь делал вид, пригубив, а сам незаметно выливал часть на грязный пол, пока Гавр осушал кружку за кружкой, становясь всё более разговорчивым. Он жаловался на жизнь, на подлость князей, на то, как его, бывалого воина, отшвырнули, как пса. Слово за слово, вопрос за вопросом, я подводил его к тому, что меня интересовало. Я прикидывался своим в доску, и он поверил.
– …а ведь я ему тогда услужил, как никто! – бахвалился Гавр, размазывая по столу пролитую брагу. – Когда этот… Велислав-колдун… стал много о себе понимать. Думал, раз он князю Асгейру наплёл с три короба, так теперь за яйца и самого Милаша держать будет! Ха! Княжич нам тогда мешок серебра отвалил, говорит: «Уберите его. И выродка его тоже. Чтоб и духу не осталось».
Мои пальцы под столом сжались в кулак так, что ногти впились в ладонь. Я заставил себя сохранить на лице бесстрастное выражение.
– И что, убрали? – лениво поинтересовался я.
– Колдуна-то? Как пить дать! – икнул Гавр. – Я ему сам клинок меж рёбер вогнал. А вот девка… змеёныш… сбежала. Мы её почти взяли, а она как закричит… и тут, зуб даю, из воздуха тень соткалась! Баба какая-то призрачная, плачет, а у нас от её слёз волосы дыбом встали! Мы и опешили. А она – шмыг в темень, и поминай как звали. Семь лет прошло… И вот она, на площади. Подросла, а глаза те же, ведьминские. И шрам тот же, от папаши её остался, я помню, он её перстнем прикладывал. Я к Милашу – мол, вот она, нашлась! А он… сапогом меня! Видать, не хочет старое ворошить, жирная свинья! А может, себе девку забрать захотел, он до них охоч…
Он выложил мне всё. Всё, что мне было нужно, и даже больше. Подтвердил имя предателя – Милаш. Рассказал об убийстве свидетеля. И главное – подтвердил, что девчонка не просто дочь колдуна, а носительница какой-то невиданной силы. Той самой, что мне нужна.
Когда мы, пошатываясь, вышли из корчмы, на город уже опустились густые сумерки. Гавр обнял меня за плечи, как лучшего друга.
– Пойдём, я тебя со своими познакомлю… – бормотал он. – Ты мужик правильный… Мы с тобой… мы с тобой… О! Гляди!
Он вдруг замер, уставившись в тёмный проулок, куда как раз сворачивал одинокий прохожий в добротном кафтане. В глазах наёмника вспыхнула жадная, хищная искра. Он выпустил меня и, пригнувшись, бесшумно скользнул в темноту.
Я мрачно наблюдал, как Гавр подкрался к мужику сзади и коротко, со знанием дела, ударил его рукоятью ножа по затылку. Тело обмякло и мешком рухнуло на землю. Гавр склонился над ним, собираясь перевернуть и, видимо, добить, чтобы забрать кошель.
Я шагнул в проулок. Тень выскользнул из-за моей спины, беззвучно встав над поверженным телом прохожего, его рык был похож на скрежет камней.
– А ты чего встал? Помо…
Гавр было повернулся, но договорить не успел. Мой кулак врезался ему в висок. Коротко, жёстко и безжалостно. Наёмник рухнул рядом со своей жертвой, не издав ни звука.
Я вернулся в нашу корчму. Абдула ждал, перебирая свои чётки из чёрного агата. Он поднял на меня вопросительный взгляд.
– Она – дочь Велислава, – тихо сообщил я. – И она – Ловчая. Или что-то похуже.
– Что с наёмником?
– Он больше никому ничего не расскажет, – отрезал я. – Святозар приказал бросить ведьм в темницу. Завтра будет решать их судьбу. Это наш час, Абдула. Мы должны её забрать.
Месть обрела плоть. У неё было лицо девчонки со шрамом на скуле и глазами цвета болотного омута. И я заберу её себе. Она станет моим ключом от врат Нави. Моим оружием. Моим приговором.
Она станет моей Ловчей. И неважно, какой ценой.
ГЛАВА 3
ЛИРА
– Не плачь, дитятко…
Сухие, потрескавшиеся губы Сиры едва шевелились, а её тихий, шелестящий шёпот тонул в густой, пропитанной сыростью и отчаянием тишине. Её голова, такая лёгкая, почти невесомая, лежала у меня на коленях, а седые, слипшиеся от крови и грязи волосы щекотали мне пальцы, которыми я судорожно пыталась удержать последние крупицы её тепла. Я поднесла к её рту фляжку с водой, которую вымолила у стражника в обмен на последнее, что у меня было – обещание не насылать на его детей порчу, но вода лишь стекала по её запавшему подбородку, смешиваясь с грязью на щеке. Она не глотала. Её тело уже отказывалось принимать жизнь.
– Пей, Сира, умоляю… тебе станет легче… – мой собственный шёпот был рваным, похожим на скрежет камня о камень, он тонул в сырой, гулкой тишине темницы, которая пахла вековой пылью, гнилой соломой, страхом и мочой. Единственный факел, воткнутый в ржавое кольцо у решётки, отбрасывал на каменные, мокрые от конденсата стены дёрганые, уродливые тени, превращая нашу камеру в медленно пережёвывающую нас пасть неведомого чудища.
– Легче… уже не станет, – выдохнула она, и её выцветшие, но всё ещё поразительно ясные очи на миг сфокусировались на моём лице, словно собирая последние силы, чтобы заглянуть мне прямо в душу. – Не плачь, Лира. Не трать на них свою воду. Твои слёзы – это сила. Не раздавай её даром. А тебе надобно быть камнем. Твёрдым. Острым. Чтобы о тебя ломали зубы и когти.
Её сухая, похожая на птичью лапку, рука нашла мою и слабо, но настойчиво сжала. Это прикосновение было последним якорем, удерживающим меня в реальности.
– Сила твоя… – она задышала чаще, с хрипом, словно каждое слово было острым осколком, ранящим её изнутри. – Не проклятие. Она – ключ. Дверь, которую ты сама выбираешь, открыть или оставить запертой. Не бойся её… Договорись с ней. Она – часть тебя. Как рука или нога. Не дай другим… сделать её своим оружием… или своей клеткой. Ты – хозяйка.
Она закашлялась, и из уголка её рта показалась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Я судорожно пыталась стереть её краем своей рваной рубахи, пачкая и без того грязную ткань.
– Молчи, Сира, не говори! Побереги силы! Умоляю! Завтра придёт князь, я всё ему расскажу! Он разберётся, он справедливый, он отпустит нас!
На её губах промелькнула слабая, почти незаметная улыбка, полная вековой мудрости и горечи.
