Лана Мейер
Эндорфин
ЭНДОРФИН
«Любить – значит решиться быть уязвимым.»
– К.С. Льюис
ПРОЛОГ
– Ты не просто солгала мне, Мия, – говорит он, не оборачиваясь. – Ты подставила меня.
– Я не знала, что это вскроется таким образом! Дэймос, пожалуйста…
– Уходи, – обрывает он, и голос звучит так холодно, что я замираю.
– Что?
– Уходи из моей спальни, у тебя есть своя, – повторяет он, и каждое слово звучит как приговор. – И не показывайся мне на глаза. Мне нужно время подумать.
– Ты… ты выгоняешь меня? – шепчу я, и голос дрожит так сильно, что едва слышен.
– Я прошу тебя уйти, пока я не сделал то, о чём пожалею, – отвечает он жёстко. – Потому что прямо сейчас я не могу на тебя смотреть без того, чтобы не чувствовать отвращение. Не к твоему прошлому. К твоей лжи.
Слова разрывают меня изнутри, как осколки стекла, и я стою, качаюсь на месте, пытаюсь найти что-то, что могло бы исправить это, что-то, что могло бы вернуть его, но ничего не нахожу, только пустоту и боль, которая разливается по всему телу.
Нет.
Только не это.
Только не сейчас.
Стою перед ним, и внутри паника взрывается так сильно, что не могу дышать, потому что я не могу его потерять, не могу позволить ему отправить меня в гостевую комнату, как будто я – гостья, чужая, временная, а не единственная, какой я себя чувствовала рядом с ним на Мальдивах.
После того, как он смотрел на меня на закате.
После того, как держал мою руку по ночам.
После того, как я поняла, что подсела на него – на его тепло, на его присутствие, на ощущение, что рядом с ним я защищена.
Я влюбилась окончательно и бесповоротно, открыла ему свое сердце. Не могу дать нашему медовому месяцу закончиться так: в ярости, в обвинениях, в холоде. Мозг судорожно перебирает варианты: извинения не работают, он не слушает; слёзы не работают, он видел их и остался холоден; слова бесполезны, потому что всё, что я говорю, только разжигает его ярость сильнее.
Но есть ещё одно.
Последнее.
То, что всегда работало между нами…химия чувств.
Страсть, которая стирала границы, превращала злость в желание, заставляла нас забыть обо всём, кроме друг друга.
На Мальдивах, когда мы ссорились из-за его работы, из-за телефона, из-за того, что он не мог отпустить бизнес даже в раю, я просто целовала его, и всё вокруг исчезало. Он прижимал меня к стене, и мир переставал существовать. Руки дрожат, когда я медленно развязываю пояс халата, не отрывая взгляда от него, пытаясь поймать хоть искру того огня, который всегда был между нами, и ткань падает на пол, оставляя меня голой перед ним.
Беззащитной.
Отчаянной.
– Что ты делаешь? – голос Дэймоса остается холодным.
– То, что всегда помогало нам, – шепчу я, делаю шаг ближе, и пытаюсь вложить в движение всё, что у меня есть: соблазн, мольбу, надежду. – Дэймос, пожалуйста… мы можем… ты можешь взять меня. Как хочешь. Как угодно. Как ты хочешь.
Только не отправляй меня в гостевую.
Только не делай меня чужой.
Только не забирай то тепло, к которому я привыкла.
Я знаю, как это звучит – отчаянно, жалко, может быть, даже унизительно, но сейчас мне всё равно, потому что я не могу думать ни о чём, кроме одного: не потерять его.
Дэйм долго смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу: по обнажённым плечам, груди, бёдрам, и я жду, жду, что сейчас он сорвётся, схватит меня, прижмёт к стене, трахнет так, как делал это раньше, когда между нами была ярость и страсть, и всё станет как прежде.
Пожалуйста.
Пожалуйста, сорвись.
Покажи, что ты всё ещё хочешь меня.
Что я ещё важна.
Но он не срывается.
Вместо этого делает шаг вперёд. Медленный, контролируемый, и его рука поднимается, лениво хватает меня за грудь и сжимает – грубо, больно, без намёка на нежность.
Да.
Пусть будет больно.
Пусть будет грубо.
Лишь бы не холодно и равнодушно.
– Это так дешево, детка, – бросает он ледяным тоном, отпуская меня так резко, что я качаюсь на месте. – Очень дёшево, Мия. Ты думаешь, секс исправит это? – продолжает он, и в голосе столько презрения, что хочется исчезнуть. – Думаешь, если хорошо раздвинешь ноги, я забуду, что ты солгала мне?
– Дэймос, я… – голос ломается, и я не знаю, что сказать, потому что он прав, он чёртов прав, я правда думала, что секс исправит это, что моё тело – это валюта, которой можно заплатить за любовь.
Потому что это всё, что у меня есть. Когда я осталась одна, после смерти родителей, у меня практически ничего не осталось, кроме меня самой и кучи проблем.
– Ты реально шлюха, – обрывает он, и слово падает между нами как удар. – Ты сейчас готова продать своё тело за прощение. Как будто это валюта, которой можно заплатить за доверие.
Нагибаюсь, поднимаю халат дрожащими руками, закутываюсь в него, как в панцирь, который уже не защищает ни от чего, и чувствую, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это не просто боль.
Это унижение.
Чистое, беспощадное, выжигающее всё изнутри.
ГЛАВА 1
Мия
Двери лифта распахиваются с колокольным звуком, и я выхожу, слегка шатаясь, будто пьяная, хотя трезвее не была никогда в жизни.
Лобби встречает меня белым светом, слишком ярким, режущим глаза. Мраморный пол под ногами ощущается холодным и скользким. Черт, только сейчас осознаю, что сбежала из пентхауса Дэймоса босая. Делаю шаг, ещё один, и понимаю, что не чувствую ног. Не чувствую тела. Только шум в ушах – монотонный и оглушающий, он разрывает голову изнутри.
Охрана окружает меня мгновенно, и сейчас я как никогда рада видеть своих бодигардов, поскольку меньше всего я хочу, чтобы Кайс добрался до меня не только по видеосвязи. Поднимаю взор на двух знакомых мужчин в черных костюмах. Их лица напряжены и внимательны:
– Мисс Вайс, вы в порядке?
Их голоса доносятся до меня словно сквозь вату. Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться на них.
– Лифт заблокировался, я думала, что застряла надолго…
– Мы в курсе. Камеры были отключены, но причина не ясна: это технический сбой или попытка вновь причинить вам вред? Вы можете рассказать нам все подробности?
– Ничего не случилось. Свет в лифте погас, он остановился. Я словила паническую атаку в полной темноте, но после он начал двигаться вниз.
Я не собираюсь докладывать им всю правду. Это может спровоцировать Кайса на более звериные и активные действия. Честно говоря, я правда не знаю, как мне лучше всего поступить, чтобы сохранить свою безопасность. И, возможно…сохранить в безопасности моего ребенка.
Моего ребенка.
Я назвал его Михаил.
Господи, если это правда… если мой малыш, которого носила под сердцем семь месяцев, жив… я тогда вообще уже ничего не знаю об этой жизни. И я даже не знаю, правда это или нет.
Если это игры Кайса и психологическая уловка или манипуляция – то это очень жестоко. Несправедливо жестоко и бесчеловечно. Но от данного экземпляра можно ожидать что угодно.
– Вы уверены, что больше не произошло ничего подозрительного? – уточняет один из бодигардов, пока второй тихо переговаривается по рации.
– Я очень сильно испугалась. В очередной раз. На этом все…
– Мисс Вайс, вам необходимо вернуться домой, к господину Форду, – я отрицательно мотаю головой, прекрасно понимая, что даже в таком уязвимом состоянии я не хочу сейчас видеть Дэймоса. Я не могу принять его таким… таким жестким. Это небезопасно, это страшно. И однажды подобный мужчина уже причинил мне невероятную боль. Даже если Дэймос в десятки раз лучше Кайса аль-Мансура, он все равно не тот, кто мне нужен.
Я в этой жизни хочу одного – спокойствия, мать вашу. Надежности. Стабильности. И уравновешенного и здорового мужчину! Должен же быть в паре хотя бы один психически здоровый человек.
Стою посреди лобби, обхватив себя руками, и дрожь проходит по телу дикими волнами – от самого затылка до пяток. Не могу остановить ее. Не могу контролировать себя.
– Мия! – женский оклик прорезает шум в ушах.
Эвелина врывается в лобби – ее волосы растрёпаны, а глаза широко распахнуты, лицо бледное. Взгляд «подруги» хаотично скользит по мне, и я чувствую странное и незнакомое напряжение между нами.
– Ты жива?! Ты точно в порядке? – она почти бежит ко мне, руки тянутся к объятиям. – Боже, я думала… когда увидела, что с тобой что-то произошло на той улице… я себе места не находила. Но тебя окружила охрана, и я не подошла сразу. А потом тебя увезли, – тут же оправдывается девушка.
Эва останавливается в шаге от меня, и я вижу слёзы на её щеках. Настоящие? Или очень хорошо сыгранные? Я уже никому и ничему не могу доверять.
– Мия, с тобой всё в порядке? Скажи что-нибудь! Скажи мне.
Я изучающе смотрю на неё: на её обеспокоенное лицо и на дрожащие руки девушки, вспоминая нашу последнюю встречу в кафе. Как именно она позвала меня, именно в то время. Вспоминаю страшное покушение на мою жизнь и внешность… Что-то холодное вдруг сжимается в груди до нестерпимой боли.
– Это ты меня сдала? – шепчу я, и голос звучит чужим.
Эвелина замирает, и ее глаза становятся еще шире, челюсть слегка падает.
– Что?
– Я спросила, – повторяю я громче и чётче. – Это ты все подстроила?
Между нами возникает слишком долгая и напряженная тишина, охрана встает между мной и Эвой.
Я вижу, как что-то мелькает в её глазах – секундная заминка, микровыражение, которое она не успевает скрыть.
Страх. Или вина. Возможно, черт возьми, я себе придумываю…
А потом маска возвращается на ее черты, и вот она снова обеспокоенная подруга, абсолютно не понимающая, о чём речь.
– Мия, ты просто в шоке, – говорит она мягко, тянет руку ко мне. – Давай я отвезу тебя… тебе нужна поддержка по-настоящему близкого человека, а не своры бездушной охраны.
– Не трогай меня. Я больше не уверена, что могу тебе доверять.
– Это он промыл тебе мозги, да?
Она отдёргивает руку, словно я ее обожгла. Мы стоим, глядя друг на друга, и в воздухе висит невысказанное обвинение.
– Очнись, Мия! – голос Эвелины становится резче. – Ты думаешь, я… что?! Подстроила нападение? Серьёзно?!
Она делает шаг ближе, и я вижу, как лицо меняется и из обеспокоенного становится почти обиженным.
– Я была рядом, когда ты потеряла ребёнка, – произносит она тише, но каждое слово звучит для меня как удар хлыста. – Я держала твою руку в больнице, когда врачи сказали, что он не выжил. Я сидела с тобой ночами, когда ты не могла перестать плакать. Я была там. Где были все остальные? Никого не было рядом, только я. Как ты смеешь меня обвинять после этого.
Что-то дрогнуло внутри: словно она провела ледяным лезвием по моим старым шрамам и распорола их. Она права.
– Это не ответ на мой вопрос, – говорю я, и голос не дрожит больше. – Ты была в том кафе. Ты позвала меня туда. И женщина с кислотой появилась там не случайно. Я видела твое лицо…
– Я была в шоке! Не знаю, что ты там увидела на моем лице, но я точно не желаю тебе зла! – бросает Эвелина быстро. – Мия, послушай себя! Ты параноишь!
– Может быть, – киваю я. – А может, на это есть реальная причина.
Эва открывает рот, чтобы ответить, но тут в лобби входит Николь и быстро направляется к нам.
Эта непоколебимая блондинка как всегда очень спокойная и собранная: на ее фигуре красуется черное кашемировое пальто, волосы идеально уложены, лицо остается невозмутимым и слегка строгим.
