Она быстро окидывает взглядом развернувшуюся перед ней сцену: меня дрожащую посреди лобби; Эвелину, застывшую в защитной позе; охрану, нервно переминающуюся в стороне.
– Мы уезжаем, – произносит Николь коротко и даже не обращается к кому-то конкретно, а просто констатирует факт.
Ассистентка Дэймоса подходит ко мне, медленно кладёт руку на спину, лёгким прикосновением направляя меня, но не оказывая давления.
Эвелина делает шаг вперёд.
– Подожди, я могу…
– Нет, – обрывает Ника, и в ее голосе звенит лёд. – Не можешь. Оставь ее в покое, пока я не приказала охране выставить границу более жёстким образом, – «адвокат дьявола» поворачивается к ней, и я вижу, как Эвелина сжимается под этим взглядом.
– Отойди, – бросает Николь тихо, но в тоне столько власти, что Эвелина послушно делает шаг назад. Николь ведёт меня к выходу. Я иду не оглядываясь, но слышу шаги за спиной.
– Мия! – раздается мне вслед голос Эвелины. Такой отчаянный, почти умоляющий.
Я останавливаюсь и оборачиваюсь на человека, который реально поддерживал меня в самые трудные жизни.
Она стоит посреди лобби, и лицо её выражает странную смесь страха и чего-то ещё. Сожаления? Или расчёта?
– Посмотри на него трезво, – шепчет она, и голос эхом отдаётся в пустом пространстве. – Дэймос Форд. Посмотри, кто он на самом деле. Он тебя сломает. Пережует и выплюнет.
Я хочу ответить, но Николь тянет меня дальше, и мы выходим через двойные двери на достаточно прохладный воздух. Стоит отдать должное охране: мне уже принесли теплейшие угги, и мои ноги мгновенно согрелись натуральной шерстью.
Последнее, что я вижу, слегка обернувшись, это Эвелина, всё ещё стоящая в лобби, смотрящая нам вслед жалобным, почти слезливым взором. Но я больше не уверена ни в ком. Может ли предать тот, кого ты считал близким?
Смешной вопрос.
Кайс хотел детей больше жизни – и столкнул меня с лестницы на седьмом месяце.
Дэймос обещал безопасность – и чуть не сломал меня.
Эвелина клялась в дружбе – и, возможно, подставила меня под удар.
Все мы носим маски. И единственная правда, которую я усвоила: доверять нельзя никому. Даже себе.
ГЛАВА 2
Мия
Квартира Николь встречает меня приятной тишиной.
Не пустой, не той, что давит на барабанные перепонки. А глубокой, мягкой и обволакивающей, как горячее какао из автомата, которое она готовит мне, едва я переступаю порог.
– Сядь, – мягко шепчет она, и это не приказ, а теплая просьба.
Я послушно выпрямляюсь, хотя каждая мышца протестует. Всё тело ноет после пытки Дэймоса: уверена, что у меня найдутся синяки на бёдрах, саднящие следы от плётки на ягодицах, онемевшие запястья. Но сильнее всего болит там, где не видно. В груди. В районе сердца, которое я так опрометчиво отдала не тому мужчине.
Снова.
И не думаю, что я могу доверять Николь на сто процентов, но, по крайней мере, она кажется мне адекватной, хоть и слегка холодной. Ее очень сложно прочитать, как и Дэймоса – и честно говоря, иногда мне кажется, что такая девушка подошла бы ему гораздо больше.
Я слишком эмоциональная, дерзкая, неправильная, даже истеричная. Что тут сказать? А вот леди, сотканная с ним из одного теста, а точнее сказать – арктического льда, точно бы не приносила ему столько головной боли, сколько приношу я. Хотя, возможно, Николь кажется мне такой исключительно потому, что она «всегда на рабочем месте».
Я опускаюсь на огромный угловой диван, обтянутый серым кашемиром. Ноги подгибаются под меня автоматически, а все тело будто само сворачивается в позу эмбриона. После пытки Дэймоса все тело до сих пор ноет, но гораздо сильнее саднит в душе, в районе груди и сердца.
Николь исчезает на кухне, возвращается с подносом: кружка дымящегося какао, тарелка с сэндвичем, нарезанными фруктами и шоколадом.
– Ешь, – ставит передо мной на журнальный столик.
– Не хочу.
– Ешь, – повторяет она спокойно, но в голосе вновь звенит знакомая сталь.
Я беру сэндвич и медленно откусываю, но не чувствую вкуса. Жую его механически и так же автоматически проглатываю. Затем следует еще кусок и ещё.
Ника садится рядом, забирает мой телефон со стола, переключает на беззвучный режим, а потом свой. Потом запасной, что лежал в сумке.
– Сегодня никто тебя не достанет, – говорит она. – Ни Дэймос. Ни сумасшедшая с улицы. Ни кто-либо ещё. Поживешь у меня, пока у вас разлад.
– Это приказ Дэймоса?
– Чей же еще. Он не хочет, чтобы ты жила одна в отеле. И понимает, что тебе нужно отойти, – меня бросает в дрожь от мысли, что он успел посвятить ее в подробности нашей интимной жизни. – Самое безопасное место, кроме его квартиры, – моя, потому что она находится через дорогу от него.
– Он рассказывает тебе… эм, все подробности про нас? Он рассказал, что случилось? – задаю вполне логичный вопрос, потому что догадываюсь, что сразу после моего ухода Дэймос набрал Николь, чтобы она проследила за тем, чтобы я никуда не убежала. Почему не кинулся за мной сам? Вопрос остается открытым. Не то чтобы я готова его видеть, но все же.
– В общих чертах доложил суть дела. Без эмоциональной окраски, – отзывается Ника, и мне вдруг становится не по себе от мысли, что Николь в курсе всей нашей личной жизни. Интересно, она знает, какие отношения у него были до меня? Легенда гласит, что Дэймос не состоял в таких отношениях прежде, но я уже не уверена в том, что у него не было тайных девушек с такими запросами на домашних рабынь. – Сказал, что переступил черту. Что ты ушла. Что он облажался.
Я хмыкаю, и звук получается горьким.
– Облажался. Какое мягкое слово для того, что он сделал.
Возможно, мне стоит расспросить о нем Николь. Какого черта мне любопытно? Какого хрена меня волнует его душа и травмы? Почему я хочу разобраться в причине того, что он психически нестабилен?
Меня должна волновать только я и, возможно, мой существующий ребенок. А Дэймоса стоит вычеркнуть из жизни… но пока этого не получится, а вот из сердца точно.
Тишина растягивается между нами, тяжёлая и липкая. За огромными панорамными окнами раскинулась ночная Женева, представляя собой россыпь огней, отражающихся в чёрной воде озера. У этого города всегда такая холодная и безмолвная красота.
– Мия, – голос Николь звучит тише, почти осторожно. – Могу я сказать тебе кое-что?
Я киваю, не отрывая взгляда от города.
– Я работаю на Дэймоса много лет, – начинает она, и я чувствую, как напрягаюсь, готовясь к защите его поступков. Но Николь продолжает: – Видела его с десятками женщин. Короткие связи, ночь-две, максимум месяц. Он брал, что хотел, платил щедро, уходил без оглядки. Ни привязанности. Ни чувств. Любые отношения воспринимал как сделки.
Она смотрит на меня, и в её обычно невозмутимых глазах мелькает что-то похожее на удивление.
– Но такого Дэймоса, как с тобой, я не видела никогда.
Сердце пропускает удар.
– Что ты имеешь в виду?
– Он звонит мне в три ночи, чтобы узнать, какие цветы ты любишь. Отменял встречи, чтобы скорее вернуться к тебе. До того, как ты попала в больницу, он провёл два часа, выбирая браслет для тебя в ювелирном магазине. Два часа, Мия. Дэймос Форд, который принимает решения за секунды. И вообще, лично никогда не выбирает девушкам подарки.
Что за браслет? Судя по нашим последним ролевым играм – он подыскивал мне подходящий ошейник.
Николь качает головой, и на ее губах появляется призрак улыбки.
– Он сильно влюблён в тебя. Безнадёжно и патологически, но будет отрицать это до последнего и убегать от своих чувств. Такова его природа. Любые сильные эмоции, привязанности страшат Дэймоса куда больше, чем мысль о крахе всей его идеально выстроенной империи.
Ее слова обжигают, и я чувствую, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Все внутри меня сжимается, пылает, кричит настолько, что мне приходится сжать губы, чтобы не заорать от боли. И от ощущения несправедливости потому, что Дэймос поступает так… мучает нас обоих.
– Он даже тогда, на Пхукете, не стал наказывать тебя за твой проступок, потому что не хотел давать тебе своей эмоциональной вовлеченности. Обрубил на корню. Он посчитал, что любые энергозатраты на тебя станут началом его одержимости, и подавил в себе желание бежать за тобой и что-то доказывать, ставить на место. Но видимо… у него не получилось сделать это до конца, раз ты здесь. И в итоге именно ты оказалась его публичной девушкой. Хотя, Мия, поверь, на это место подходят довольно многие. Он предложил эту роль именно тебе, потому что вы встретились случайно и так сложились обстоятельства. И потому что хотел именно тебя, – в ее словах нет ни ревности, ни сожаления, только констатация факта.
Так странно: всегда думала, что Николь влюблена в Дэймоса. Это ведь классика жанра – ассистентки всегда влюбляются в своих горячих боссов. Но, кажется, у Николь еще более холодное сердце, чем у меня.
– Влюблённые люди не поступают так, как поступил он, – шепчу я, и голос ломается на последнем слоге.
– Влюблённые люди делают ошибки, – поправляет Николь мягко. – Особенно те, кто не умеет любить. Кто боится этого больше смерти.
Она наклоняется ближе, и я вижу в её лице что-то теплое и материнское, чего раньше не замечала за всей этой отточенной холодностью.
– Мия, я не говорю, что ты должна легко простить его.
Я киваю, проглатывая ком в горле.
– Но я расскажу тебе то, что знаю о нем. Не с целью оправдать его. Просто чтобы ты понимала, с кем имеешь дело.
– Хорошо, – выдавливаю я. Кажется, мне не придется даже расспрашивать Николь о Дэймосе: все самое важное она расскажет мне сама.
Ника делает глоток своего кофе, и я вижу, как она на секунду закрывает глаза, словно готовясь к чему-то тяжёлому.
– Ты знаешь, каким было его детство?
Отрицательно качаю головой, напрягаясь всем телом.
– Он особо не рассказывает.
– Потому что не хочет, чтобы его жалели. Не хочет быть уязвимым в твоих глазах, – Николь ставит чашку обратно на столик. – Его кровный отец – алкоголик. Он избивал мать годами. Дэймос пытался защитить её, но что может пятилетний мальчик против взрослого мужчины? Иногда, чтобы он не вмешивался, добрый папочка запирал его в темном чулане под лестницей…с тех пор, у него никтофобия.1
Что-то холодное и острое сжимается в моей груди.
– А потом однажды отец принёс домой бутылку серной кислоты. Сказал, что если мать попытается уйти, он изуродует её так, что никто никогда больше на неё не посмотрит.
Воздух застревает в лёгких.
– Она попыталась, – продолжает Николь ровным, почти клиническим тоном, но я слышу напряжение под этим контролем. – Собрала вещи, взяла сына за руку. И отец попробовал выполнить обещание. На глазах у ребёнка.
Я закрываю глаза, но картинка всё равно всплывает перед внутренним взором. Маленький Дэймос: ему пять лет. Русые волосы, зеленые глаза, полные ужаса. Женщина, кричащая от боли. Запах горелой кожи. Шипение кислоты, разъедающей плоть.
– Что значит: попробовал?
– Как бы странно это ни звучало, но ее защитил друг семьи. Она не пострадала сильно физически… но навсегда изменилась внутри. Ей удалось посадить его в тюрьму, и, казалось бы, у Дэймоса после этого должна была начаться новая жизнь. Но его личный кошмар только начался: эта женщина начала менять мужчин как перчатки и разрушать себя. Она винила себя в том, что поступила с мужем так бесчеловечно, потому что любила его, несмотря на зверство, – голос Николь становится тише. – В сердцах она сказала сыну, что это Дэймос во всем виноват. Что муж после его рождения стал таким, а до этого он был идеальным.
Слёзы жгут глаза, но я не даю им пролиться.
– А потом его мать умерла, когда ему было пятнадцать.
– По какой причине?
– Стресс, переизбыток алкоголя, нездоровый образ жизни привел к печальному исходу, – отрезает Николь, оставляя некую недосказанность в этой истории. – После этого последовали приёмные семьи. Первая оказалась не лучше родной: он терпел побои и унижения. Вторая стала тихой гаванью полного безразличия, Дэймос там был просто источником государственных выплат. Третья – самая адекватная пара: довольно строгая и холодная, но хотя бы не жестокая. Они дали ему образование и все, что могли. Но, так уж вышло, не дали любви. Взрослых детей очень сложно полюбить, как родных. Но, наверное, они старались. Они близки, Дэймос испытывает к ним глубокую привязанность и благодарность за все, что они сделали.
Николь смотрит на меня, и в её взгляде столько горечи и понимания, что мне становится больно. Кажется, и у нее было непростое детство. Мягко говоря, у меня тоже: мои родители были потрясающими, но я слишком рано их потеряла, а для детской психики это настоящий крах.
Что ж. Подобное притягивает подобное: Дэймос собирает вокруг себя травмированных личностей.
– Он научился выживать через контроль, Мия. Контролировать окружение. Людей. Эмоции. Особенно свои. Потому что в его мире, если ты теряешь контроль – ты умираешь. Или кто-то, кого ты любишь, умирает вместо тебя.
Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.
– Контроль для него – это броня, – добавляет Николь. – Без неё он снова тот пятилетний мальчик, беспомощный и сломленный. И когда ты вошла в его жизнь по-настоящему, когда он начал чувствовать… броня треснула. А он не умеет жить без неё.
– Это не оправдание, – шепчу я, и слёзы всё-таки прорываются, медленно стекая по щекам.
– Нет, – соглашается она, и в её голосе нет осуждения. – Не оправдание. Просто объяснение, почему он не умеет любить: его не научили.
Я представляю Дэймоса ребенком, и сердце мое сжимается так сильно, что больно дышать.
Но это не отменяет того, что он сделал со мной.
– Я не знаю, – говорю я сквозь слёзы. – Не знаю, что мне с этим делать, Ник. Что больнее – то, что он сделал… или то, что я всё ещё верю? Верю, что он может измениться. Что он больше никогда не причинит мне физического вреда. И морального тоже.
Николь молча и крепко обнимает меня, и я позволяю себе сломаться в её объятиях.
Хотя бы ненадолго.
***
Николь укладывает меня в гостевой спальне: комната оформлена в тех же сдержанных тонах, что и вся квартира. Белоснежное постельное бельё, тяжёлые шторы блэкаут, прикроватная лампа с мягким светом. Николь приносит мне свою новую пижаму – шёлковую, немного маленькую для моих форм.
– Ложись спать, – бросает она на пороге. – Завтра будет новый день.
Я быстро киваю, хотя знаю: спать не буду.
Дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна в темноте. Включаю ночник, ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.
И тут же вижу его.
Его руки на моих запястьях. Манжеты сжимаются, и это ощущается слишком туго, слишком больно. Я связана и беспомощна. Его член входит в меня жёстко и глубоко, без нежности. Я чувствую себя вещью, его игрушкой и объектом.
