– Смотри на меня, – приказывает Дэйм мягко.
Я распахиваю глаза и опускаю взгляд. Вижу его между моих ног: вид открывается, мягко говоря, непристойный и одновременно интимный, что внутри всё сжимается. Дэймос выглядит голодным.
Он проводит языком по всей длине моей промежности: медленно и смакуя. С губ срывается непроизвольный стон, и я запрокидываю голову, ощущая, как колени трясет от наслаждения.
Блядь. Он использует запрещенный прием, чертов Бог куннилингуса.
– Глаза на меня, Мия, – напоминает Форд.
Я возвращаю взгляд. Его рот работает над моим клитором, губы и язык ласкают круговыми движениями то мягко, то с нажимом. Он изучает меня, запоминает, что заставляет меня дрожать, что вырывает изнутри стоны.
Когда его палец проникает внутрь, я всхлипываю, и он специально останавливается и замирает, ожидая мои подмахивания бедрами. Он любит видеть, как я не совладаю со своей похотью рядом с ним. До встречи с Дэймосом я и не знала, что развратна настолько.
– Мне продолжить, детка? Ты хочешь, чтобы я поимел тебя пальцами?
– Да, – выдыхаю я. – Да, пожалуйста, Дэймос, – мне настолько приятно, что я невольно задаюсь вопросом: а не сон ли это? Не слишком ли быстро моя психика простила его?
Он добавляет второй палец, растягивает меня медленно, одновременно посасывая клитор. Ощущения накатывают волнами, мне хочется плакать от наслаждения. Обхватить его голову ладонями и вжать его лицо между своих бедер.
– Дэймос, я…
– Знаю, – бормочет он в меня. – Чувствую. Кончи для меня, детка. Покажи мне, насколько твоей киске приятно сейчас.
Его пальцы находят ту самую точку внутри, и всё взрывается. Оргазм накрывает меня с такой силой, что я истошно кричу и повторяю его имя, проклятия и бессвязные слова. Все тело содрогается, а мышцы сжимаются вокруг его пальцев, и он не останавливается, ласкает меня, продлевая удовольствие, пока я не начинаю отстраняться от чрезмерной чувствительности.
Только тогда он убирает рот, но пальцы остаются внутри: они медленно и нежно двигаются, помогая мне спуститься с пика.
Я лежу, тяжело дыша, всё тело покрыто испариной. Дэймос вытирает рот тыльной стороной ладони, молча поднимается выше и ложится рядом. Крепко обнимает меня и прижимает к груди.
– Спасибо, – шепчет он в мои волосы.
– За что?
– За то, что не прогнала меня, – на секунду мне кажется, что со мной говорит не взрослый Дэймос, а раненная и надломленная его часть. И мне нравится… видеть его другим, уязвимым, узнавать его глубже, подбираться так близко, как никто другой до меня.
Восхитительное чувство близости.
Я чувствую его вздыбленный член, упирающийся мне в бедро. Дэймос просто каменный, но ничего не просит у меня и не требует, просто крепко прижимает к себе, хотя я представляю, насколько ему больно.
– А ты? – спрашиваю я.
– Неважно.
– Дэймос…
– Учись принимать, Мия, без чувства долга, – целуя мою макушку, замечает он.
Что-то тёплое разливается в моей груди – не желание, а нечто большее.
Мы лежим в тишине, его рука медленно гладит мою спину. Я чувствую, как сон начинает затягивать меня в свои глубины: настоящий, глубокий, уже без кошмаров.
***
Резко просыпаюсь от холода и ощущения пустоты. Простыни рядом со мной гладкие и нетронутые, идеально заправленные, как будто Дэймос здесь и вовсе не лежал. Я провожу рукой по ткани в поисках тепла его тела, но нахожу только прохладу шёлка.
Сердце сжимается, и я резко сажусь на постели, нервно озираясь. Комната выглядит точно так же, как и перед сном: всего один ночник горит тем же мягким светом, хотя я отчетливо помню, что Дэймос включал второй. Моя пижама плотно застегнута на все пуговицы, ее ткань не помята, не сбилась, все сидит идеально. Я расстёгиваю верхнюю пуговицу дрожащими пальцами, заглядываю внутрь и нахожу синяки на своем месте. Тёмные отметины на бёдрах, боках. Но они выглядят… точно так же, как вчера. Не поцелованные. Не влажные от его губ.
Я провожу пальцами по внутренней стороне бедра, там, где чувствовала рот Дэймоса, его язык, его щетину. Но моя кожа сухая и прохладная, никакой чувствительности после оргазма не наблюдается. Я чувствую себя так, словно никто не касался меня часами.
Что, чёрт возьми? Это был сон, и Дэймос не приходил ко мне?
Хватаю телефон с тумбочки. Экран показывает 7:47 утра. Прокручиваю все уведомления.
Он действительно звонил мне и не раз, последний вызов в 3:24.
Я встаю на ватных ногах и направляюсь к двери. Открываю тихо, выглядываю в коридор. Квартира Николь погружена в тишину, а из её спальни не доносится ни звука. Возвращаюсь к кровати и опускаюсь на край, обдумывая столь реалистичный сон. Еще раз приглядываюсь к соседней подушке и, не найдя на ней никаких вмятин, поднимаю ее к своему лицу, и вдыхаю глубоко воздух. Облегченно замираю, уловив аромат его парфюма на подушке. Или мне уже мерещится? Может, это просто остатки его запаха на моей коже и в волосах?
Встаю, направляюсь в ванную комнату при спальне. Включаю свет, смотрю на себя в зеркало.
Лицо бледное, с внушительными тенями под глазами. Губы чуть припухшие, словно я кусала их во сне. Волосы растрёпаны. Я выгляжу так, будто действительно не спала всю ночь.
Или так, будто мне снился очень яркий сон.
Поворачиваюсь, стягиваю пижамные штаны, разглядываю бёдра в зеркале. Синяки определённо есть. Но есть ли новые отметины? Покраснения от поцелуев? Следы щетины?
Не вижу ничего. Только старые синяки, полученные накануне.
Но внизу живота всё ещё тянет, но не болезненно. Скорее… знакомо. Как после хорошего секса. Как после того, как кто-то довёл тебя до оргазма и твоё тело всё ещё помнит каждое прикосновение.
Или это просто мышечная память? Тело, которое так привыкло к нему, что создаёт ощущения на пустом месте?
Я возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, беру телефон. Пальцы зависают над экраном. Я могу написать ему. Спросить напрямую: ты был здесь этой ночью?
Но что, если нет? Что, если я просто настолько отчаянно хотела присутствия Дэймоса, что мой мозг создал целую реальность? Что, если всё это было сном, таким ярким и осязаемым, что граница между явью и фантазией стёрлась?
Или что, если он действительно был здесь, и это была не жалость, не похоть, а настоящее желание позаботиться обо мне? Что, если его прикосновения были реальными, его слова искренними, а его уход до рассвета единственным способом не нарушить моё доверие снова?
Я смотрю на синяки на запястье и представляю, как его губы касаются каждого. Воспроизвожу из воспоминаний ощущение тепла его рта на коже. Слышу эхо его голоса: Позволь мне позаботиться о тебе.
Реальность это была или сон?
Закрываю глаза, пытаюсь вспомнить детали: его вес на кровати, звук дыхания, вкус его поцелуев. Ощущение его пальцев внутри. Всё настолько живое, настолько осязаемое.
Но сны тоже бывают такими. Особенно когда ты хочешь чего-то так сильно, что реальность перестаёт иметь значение.
Может быть, неважно, был Дэйм здесь или нет. Может, важно только то, что какая-то часть меня хотела, чтобы он был. Хотела его нежности, его абсолютного раскаяния, его прикосновений, которые лечат, а не ранят.
Внезапно я замечаю на прикроватной тумбочке конверт. Понятия не имею, почему не увидела его раньше: большой, кремовый, запечатанный красным сургучом в форме печати с буквой D.
Сердце пропускает удар.
Я не слышала, как кто-то входил. Но конверт здесь, лежит на тумбочке, воплощая собой бомбу замедленного действия.
Руки дрожат, когда я беру его и ломаю печать, замечая внутри несколько предметов: прозрачный пакетик с чёрным пеплом и еще один лист.
Хмурюсь, высыпаю немного сожженной бумаги на ладонь.
«Это всё, что осталось от документа, который делал тебя моей собственностью. Д.»
У меня даже дыхание перехватывает от того, что он вновь вытворяет.
Контракт. Он сжёг контракт.
Затем я нахожу другой, новый лист бумаги, разительно отличающийся от того длинного контракта, который я когда-то подписывала, включающий в себя уйму пунктов и выплату огромной неустойки.
«СОГЛАШЕНИЕ МЕЖДУ ДЭЙМОСОМ ФОРДОМ И МИЛЕНОЙ ВАЙС»
Глаза скользят по строчкам. С каждым словом мои внутренности затягиваются в тугой узел.
Настоящим я, Дэймос Форд, признаю следующее:
Предыдущий контракт между нами был ошибкой. Я пытался купить то, что нельзя купить. Контролировать то, что нельзя контролировать. Владеть тем, кто не является собственностью.
Поэтому предыдущий контракт уничтожен (пепел прилагается).
Вместо него предлагаю новые условия:
1. Никаких финансовых обязательств. Это не сделка. Финансовые обязательства распространяются только на правила, касающиеся конфиденциальности и репутации.
2. Никаких ролевых игр без взаимного желания.
3. Стоп-слово действует мгновенно. Всегда. Без исключений.
4. Ты имеешь право уйти в любой момент. Без последствий. Без вопросов.
5. Я обязуюсь посещать психотерапевта.
Я всю жизнь боялся потерять контроль. Но ты первая, ради кого я готов работать над собой в этой сфере.
Подпись: Дэймос Форд»
Он, черт его раздери, издевается?!
Внутри разворачивается настоящая буря: часть меня – та, что влюбилась в него за это время – чертовски сильно хочет плакать. Потому что это красиво. Потому что это именно то, что я хотела услышать. Потому что он признаёт свои ошибки, он умеет это делать, он способен на глубокие чувства, он постепенно меняется и обещает.
Но другая часть – та, что едва не задохнулась, пока он имел меня в рот – начинает кипеть.
Он думает, это всё исправит?
Красивые слова на бумаге?
Ещё один чертов контракт?!
Ярость поднимается волной, горячей и слепой. Он сжёг старый контракт, а потом написал новый, чертов гений. Это выбор без выбора… Он все равно знает, что я никуда не уйду, что я зависима от обеспечения им моей безопасности. А этим игрушечным жестом Форд просто хочет поскорее получить мое прощение и благосклонность, чтобы и дальше вести себя как вздумается.
Ведь основная проблема была не в пунктах нашего прежнего контракта, не в деньгах и не в условиях.
Проблема в мышлении, в том, что Дэймос думает, будто любовь – это сделка, которую можно пересмотреть и подписать заново с лучшими условиями, а моё сердце – это очередной актив, который можно вернуть правильной формулировкой.
– Ты ничего не понял, – проговариваю я вслух, и голос звучит холодно. – Ты абсолютно ничего не понял, Дэймос Форд.
Я разрываю конверт, и бумага отзывается приятным хрустом. Я рву его методично и яростно, превращая его красивые слова в жалкие клочки. Я не хочу больше никаких соглашений.
Я хочу человека, который придёт и скажет: «Прости меня». Без бумаг. Без условий. Простое человеческое «прости», мать его.
ГЛАВА 3
Дэймос
Виски обжигает горло – Macallan 25, бутылка, которую я купил пять лет назад и ни разу не открывал. До сегодняшней ночи. Теперь она стоит передо мной на журнальном столике, наполовину пустая, а янтарная жидкость плещется в хрустальном стакане в моей руке.
Я достаточно редко пью. Контроль превыше всего – это правило номер один, которое я усвоил ещё подростком в холодном доме приёмных родителей. Алкоголь размывает границы, притупляет рефлексы и делает уязвимым.
Но сегодня контроль уже потерян.
Поэтому какая, к чёрту, разница?
Пентхаус погружён в полумрак. Только один ночник горит в углу гостиной: тусклый, едва заметный, но достаточный, чтобы не дать темноте поглотить меня целиком. Я не могу находиться в полной темноте. Никогда не мог. С тех самых пор.
Закрываю глаза, и сразу же всплывает картинка из моего прошлого, от которой не убежать даже через двадцать лет.
Мне пять. Я прячусь в шкафу в родительской спальне, чтобы не попасть в еще более жуткий чулан, где иногда закрывает меня отец. Пахнет нафталином и пылью. Темно. Так темно, что я не вижу собственных рук.
Отец что-то истошно кричит внизу, а мама в ответ рыдает. После очередного удара наступает адская тишина. Страшная, давящая тишина.
Я слышу его шаги на лестнице. Они тяжёлые и медленные.
Дверь моей спальни распахивается.
– Дэймос, – пьяный и вязкий голос выворачивает наизнанку. – Выходи, сынок. Не прячься.
Я замираю и буквально не дышу, каждая клетка моего тела парализована страхом.
Но он находит меня и хватает за шкирку, выдёргивает из шкафа, как беспомощного котёнка.
– Хочешь увидеть, что бывает с теми, кто меня предаёт? – помню, как отец тащит меня вниз по лестнице, направляясь в гостиную.
Там мама, она лежит на полу. Лицо… Господи. Её лицо в каплях крови.
