– Итого, – сказал я, – у нас мертвые поэты… четыре штуки. Живые – тоже четыре… И один неизвестный злодей. Который, наверное, не любит стихи. Кстати, а вы в курсе, что за стишки-то они вообще читают?
– Они не читают стихи, – поправил Коля. – Они их пишут. Точнее, писали. Люди творческие, да. Я читал вон в тех тетрадках. Обычные стихи. Я в поэзии не разбираюсь, но слова в рифму сложены, ровненько – норм. Вот, сам посмотри.
Он кинул на стол, где лежал один из блокнотов – толстый, истрёпанный. Перед трупами и пустыми креслами лежали такие же.
Я подошёл, взял один, пролистал. Рукописный текст, строки, четверостишия. Всякая белиберда про жизнь, про боль, про печаль, про осень и про любовь, одним словом, высокая поэтическая муть. Всё вывалено на бумагу бурным душевным потоком.
Ничего особенного. Никаких призывов к самоубийству, ни намёков на лютую безысходность и смерть.
– Ну, как, упаднические настроения есть, конечно, но… – сказал я. – В принципе, вся серьёзная поэзия – это депрессуха. Декаденты и всё такое. Но до чернухи и мрака тут конкретно не доходит.
Я положил блокнот обратно.
– Как говорится, настоящая поэзия – это когда страдает герой, страдает поэт и страдает читатель, – без тени улыбки произнес Паук, по-прежнему продолжая строчить в протоколе.
Я покачал головой.
– Страдальцы, мать их… никогда не понимал такую поэзию. А что говорят эти выжившие?
– Да ничего внятного, – ответил Паук. – Они ещё особо и не в себе. Мол, читали, сидели, как всегда собирались, и тут вдруг – отключились.
– Скажи мне, Евгений Эдуардович, а кто нам-то сообщил?
– Супруг одной из поэтесс, – сказал он. – Потерял жену, она не отвечала на звонки. Приехал, а тут такое. Ну, вызвал скорую, полицию, поднял всех на уши.
– Ясно, – кивнул я. – Странные люди, вроде, взрослые, а сходки устраивают. Ну да ладно. У каждого свои недостатки. И поэзия, скажем прямо, не самый большой из них. Только у меня вопрос: почему клуб «Мёртвой поэзии», а не живой?
– Да хрен его знает, – хмыкнул Женя. – Сгоняй-ка ты в больничку, переговори с выжившими. Они уже, наверное, приходят в себя.
– А дом кому из них принадлежит? – уточнил я.
– Организатору клуба, Сагаде Корнею Поликарповичу, – сказал следователь. – Он как раз выжил. Но отравление получил знатное.
– Сагада, – задумчиво повторил я. – Очень подходящая фамилия для поэта. С такой фамилией грузчиком работать в падлу. Ну ясно, почему он поэтом стал. Ладно, полезу на крышу, посмотрю, есть ли там следы.
– Да нет там ничего, – махнул рукой Шульгин. – Все уже осмотрели. Снег всё запорошил. Заслонку, которой накрыли дымоход, мы изъяли. Пальчиков нет, но на ДНК проверим. Обстановку всю отфотографировали там.
– Следы рук везде проверить надо, – напомнил я. – На входной двери, на столе. Кто здесь ещё был, может, кто-то вхож.
– Да это уже сделали, – отозвался Корюшкин, которого я до сих пор не заметил. Он вышел из другой комнаты с баночкой дактилоскопического порошка и кисточкой.
– Порядок в комнатах не нарушен, – сообщил он. – Вертеп они тут не устраивали. Реально стишки читали.
– А кто-то захотел их прихлопнуть, – тихо добавил я. – Всех разом, по-тихому.
– Повезло, что муж одной из потерпевших спохватился и приехал, – уточнила Скляр, со щелчками сдёргивая с узких рук латексные перчатки. – Так хотя бы четверых удалось откачать. А так бы все на стол мне легли.
Она уже закончила, складывала инструменты в чемодан.
– Алиса, золотце, – задумчиво сказал я. – Ты мне скажи как медик, вот если человек траванулся угарным газом – он что, тревогу поднять не может, не чует ничего? Просто думаю… может, они сами решили уйти на тот свет, как массовое самоубийство. Мало ли, что там в их клубе, какие настроения. Ещё и «Мёртвая поэзия» называется.
– Да нет, – покачала головой Алиса Скляр. – Угарный газ – это не то, что можно заметить. Он абсолютно не имеет ни запаха, ни цвета, ни вкуса. Ты не чувствуешь, что им дышишь. Первые признаки – лёгкое головокружение, слабость, сонливость. Кажется, просто устал, может, давление упало, или воздух спертый.
Она бросила перчатки в мусорное ведро и продолжила объяснять.
– Дальше развивается гипоксия – кислородное голодание мозга. Кровь насыщается карбоксигемоглобином, это соединение угарного газа с гемоглобином, которое блокирует перенос кислорода к тканям. Человек засыпает. Мозг перестаёт получать кислород, органы постепенно отключаются. Всё это происходит спокойно и безболезненно. Просто… отключаются, – она развела руками.
– То есть человек даже не понимает, что умирает? – уточнил я.
– Да, – кивнула она. – В этом и коварство. Он может пропустить тот самый момент, когда ещё мог бы спастись. Просто становится тепло, сонно, потом темно. И всё.
– Ясно, – сказал я и вышел на крыльцо вместе с Шульгиным.
– Ну что, Макс, думаешь? – спросил он.
– Знаешь, Коля, – задумчиво произнёс я, – ничего не украдено, да тут и красть особо-то нечего. Интеллигентные люди. Сидели, читали стихи, и тут кто-то их попытался убить. У меня это в голове не укладывается.
Я задумчиво почесал макушку и нахмурил лоб.
– Ну ладно, маньяк там, – продолжил я, – изрезал, искромсал, поиздевался… хоть понятно, психология есть. А тут? Что это вообще? Такого у меня ещё не было, честно.
– У меня тоже, – кивнул Шульгин и вопросительно посмотрел на меня. – Что делать будем?
– Слушай, – сказал я, – я сейчас в больничку метнусь, с потерпевшими пообщаюсь. А ты давай, подтяни ещё пару оперов. Надо перевернуть вверх дном это чёртово СНТ. Проверить всё: каждый двор, каждый дом.
– Понял, – сказал Коля.
– Всех обойти, – продолжал я. – Кто где был, кто кого видел вечером, ночью – неважно. Кто по улицам шлялся, кто мог сюда залезть, может, кто на них зуб точил. Может, они иногда шумели, с кем-то ссорились, или местные решили так подшутить – и вот, дошутились, бляха.
Я вздохнул и посмотрел в сторону участка.
– В общем, копай здесь, ищи свидетелей. А я переговорю с этим… Сагадой, или как его там правильно, не важно.
– Ладно, сейчас я наберу, – кивнул Шульгин. – Дежурный опер уже ускакал, обход делать. Тут домов-то сколько… Участковый с ним, кинолога тоже отрядили.
– Правильно, – сказал я. – Кинолог пусть всё прочешет. Может, кто-то приезжал на машине, но теперь снегом всё засыпало. Мало ли.
На том мы и порешили.
* * *
А я поехал в больницу. На проходной мне выдали бахилы, голубую накидку с больничным штампом и дурацкую одноразовую шапочку, которую почему-то называли «шарлоттой».
Глянул на себя в зеркало. М-да… В таком одеянии я походил на самку Бэтмена – мужественную и волевую.
Протопал до нужной палаты, приоткрыл дверь. Она скрипнула, но никто не обратил внимания, все пациенты слушали высокого худого мужчину лет сорока, с серебристыми отблесками на черных висках.
Осанка у него была ну прямо аристократическая. Журавль среди синиц. Он сидел на больничной койке, будто в кресле на сцене, и читал стихи, явно собственного сочинения. Потому что ни про Муму, ни про спящую царевну я там не услышал. Хотя «Муму» – вроде, и не стих вовсе… да пофиг.
Когда уходит свет – приходит вдохновенье.
С ним – боль немая и тревожный вкус забвенья.
И если стих рождается из тьмы,
Значит, мы живы, здесь… есть я и ты.
Вот это, значит, у них лечебная программа такая.
– Тук-тук! – громко сказал я, прерывая поэтический утренник.
Хотел добавить «я ваш друг», но сдержался.
– Вы кто? – недовольно спросил поэт, глядя свысока.
Как он так умудрился сделать сидя? Умеет, блин… Он что, больничную палату с литературным клубом перепутал?
Поэт тут же добавил:
– Что вы хотели?
– Мы хотели, чтобы вы не болели, – ответил я, показывая удостоверение. – Старший оперуполномоченный Яровой Максим Сергеевич. А вы, я так понимаю… тот самый Сагада?
– Да, моя фамилия Сагада, – озадачился он.
– Замечательно, – сказал я. – Давайте обсудим ваши творческие планы с глазу на глаз. Прошу вас выйти со мной.
– Я в таком состоянии не могу ходить и вставать, – фыркнул поэт. – У меня кружится голова. Еще приступы тошноты… А не могли бы вы прийти позже?
– Конечно, – воскликнул я. – Не могли.
Тут я заметил медсестру. Она стояла рядом, здесь же в палате, и слушала стихи с тем же восторгом, что и пациенты.
– Ему что, действительно нельзя вставать и ходить? – спросил я.
– Ну, это надо лечащего врача спросить, – ответила женщина, одергивая медицинский жакет кричащего розового цвета. Или как там он называется? Фуксии? Я бы его лучше фумитоксом назвал, больше подходит по ядовитости.
– Ну так пойдёмте, спросим, – сказал я. – А вы, гражданин Сагада, сидите и никуда не уходите.
– Да куда ж я денусь, – буркнул поэт.
– Ну мало ли, может, у вас новая встреча с читателями вдруг организуется, – сказал я. – Я сейчас вернусь, только поговорю с вашим врачом.
Мы вышли с медсестрой из палаты.
– Вы знаете, – вздохнула она, – я никогда не любила стихи. Не понимала их. А он так читает – проникновенно, вдохновенно… И представляете, это всё его собственные стихи. А я вообще поэзию не любила. Из всех поэтов только Булгакова знала.
– Булгаков – поэт? – удивился я.
– Ещё какой! – уверенно сказала она.
Мы нашли лечащего врача. Худенький дяденька с профессорской бородкой, лысый, как коленка пионерки, с манерами пенсионера-наставника.
– Ну, я бы не рекомендовал ему выходить из палаты, – сказал он, сняв очки и глядя на меня почему-то просяще. – При отравлении угарным газом последствия бывают разные. Могут появиться головные боли, нарушение координации, даже потеря сознания – и все это может произойти внезапно. Иногда бывают поздние осложнения на сердце и нервную систему. Поэтому желательны полный покой и постельный режим. Я не хочу брать на себя ответственность, поймите, пожалуйста.
– Понятно, – кивнул я. – А остальные, кто с ним в палате? Им можно выходить?
– Кто там у нас… – врач почесал коленку-лысину.
– Востриков, Чернопёсов, Шатура, – стала перечислять медсестра, заглядывая в электронный журнал.
– Им можно, – махнул рукой доктор.
– Замечательно. Спасибо за содействие внутренним органам, – сказал я, пожал ему руку, пока тот не придумал для меня ещё какое-нибудь ограничение.
Я поспешил обратно, вошёл в палату и громко сказал:
– Уважаемые товарищи болезные, прошу секундочку внимания! Прошу прощения, но нам с гражданином Сагадой нужно обсудить важные детали. Погибли люди, возбуждено уголовное дело. Я бы попросил вас всех выйти – ненадолго, буквально максимум на час.
Народ загудел, как потревоженные пчёлы, но потянулся стройным роем к выходу.
Я плотно прикрыл дверь, взял казенный белый табурет и поставил его напротив кровати. Сел, глядя на поэта, который уже успел улечься и с деланным видом притворялся спящим.
– Ну что, гражданин Некрасов… простите, Сагада, – сказал я. – Давайте перейдём от стихов к прозе, так сказать.
– Что вы от меня хотите? – поэт резко сел на кровати, глядя с откровенной неприязнью. – Я уже всё рассказал. Всё, что знал.
– Повторение – мать учения, – улыбнулся я, доставая блокнот. – Вы так резко подскочили… Голова, смотрю, больше не кружится?
Глава 2
– Ещё как кружится, – недовольно проговорил пациент. – Давайте уже задавайте ваши вопросы, – фыркнул он, закинув ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя пренебрежение.
– А давайте без «давайте», – сказал я. – Погибли люди. У вас, между прочим, на даче. Рассказывайте с самого начала: что, как, зачем. Может, все вместе принимали и успели наркотики спрятать? Чем вы там наширялись, что никто ничего не почувствовал?
– Что вы себе позволяете? Мы ничего не употребляли! – резко сказал Сагада. – Можете посмотреть мой анализ крови. Всем сделали – всё чисто.
– Посмотрим, – кивнул я. – Я просто не верю, что взрослые люди в пятницу вечером собрались… почитать стихи.
– Это не просто стихи, – холодно ответил поэт. – Это сама… жизнь. Вам не понять.
– Ладно, сама жизнь, – поморщился я. – Скажите мне лучше, почему «Мёртвая поэзия»? Почему ваш клуб так называется? Вы что там, суицидные настроения распространяете?
– Я ещё раз повторяю, молодой человек, – церемонно скривил губы Сагада, – у нас настоящие поэты. С большой буквы… Мы члены Союза писателей.
– Понятно, что члены, – хмыкнул я. – Так почему «мёртвая»-то?
