Всего больше половцы награбили оружия и доспехов. Но оно и логично. Я бы, на самом деле, больше обрадовался бы топорам и пилам. Безусловно, оружие нужно, но пока в нашей зарождающейся общине сабли и мечи и держать-то практически некому. Ну, в крайнем случае, приспособим древковое оружие, копье, которое проще в использовании. И кто копейщики? Бабы да детки?
Пока что я рассматривал добро в телегах, а Любава называла, чего досталось нам. Я сожалел, что нет бумаги и ручки, чтобы все записать и свести в табличку, под роспись – кому что передается в пользование. Вот такой я педант. Люблю, когда документы в порядке.
Вот… уже и не такие мутные воспоминания появляются. Но так… будто бы распаковываются один за другим заархивированные файлы.
Это буквоедство и серьезное отношение к документообороту началось после военного училища, и особенно усилилось, когда некоторое время я возглавлял русскую военную миссию в Мали. Бумага… тоскую по ней уже сейчас. Я не я, если у нас в поселении не будет хоть какой бумаги.
Бумаги нет, ну а что у нас есть? Более полусотни единиц разной теплой верхней одежды. Есть ковры, есть шкуры. Немало тканей. Оружия в таких комплектах, чтобы вооружить тридцать восемь ратников – буквально до зубов. Ведь половцы взяли и копья, и мечи русские, обоюдоострые.
У нас теперь двадцать три боевых коня, и для половины из них есть защита. И это не считая гужевых животных, запряженных в кибитки. Да, не в телеги, а, скорее, в передвижные дома.
– Есть украшения и стеклянные браслеты… много, а еще… – Любава резко замолчала.
Понятно, почему речь её прервалась – к нам подошел Жировит. Да не один, с двумя ратниками, теми, кто всё поддакивал ему в споре. Тут же к нам подтянулись другие ратники, и не только. Люди выражали одобрение моим действиям? Вот и хорошо. Но в каждом коллективе есть те, кто не вписывается в команду. Похоже, что это правило срабатывает и сейчас.
– Давай по-доброму, Ратмир. Неча нам лить кровь. Мы уходим, – оглядываясь вокруг и понимая, что остальные его не поддерживают, сказал Жировит.
– Уходи, – спокойно сказал я.
– Дай часть добычи, – все еще оглядываясь, говорил десятник старшей дружины.
– Она не твоя, Жировит, – сказал Мстивой, могучий воин, которого перед боем я первым освободил.
Поддержка была не лишней. Жировит был и без того растерянным. У меня этот человек не вызывал уважения. Он спасает свою шкуру. Разве же я не мог просто куда-нибудь удрать? Еще как. Или то, что я беру ответственность за бывших пленников, делает мои позиции сильнее? Да нет же. Ну если только взять ремесленников из тех мужиков, что среди пленных русичей. А вот дети и бабы – разве их сочтёшь моим войском, или годными для ремесла?
Жировит бежит теперь именно от этой ответственности. Ну и убегает от меня. Может, почувствовал, что я не отдам лидерство. А может, знал за собой что-то в бою с кипчаками, из-за чего не надеется вернуть уважение. Трусость? Как вообще допустили ратники, чтобы их взяли в плен и вели на продажу в рабство?
– С пустыми руками в зиму грех провожать. Берите четыре коня. Берите мечи и уходите! – принял я решение.
– Ратмир… – попробовал воззвать ко мне Мстивой.
– Я так решил! – сказал, что отрезал, я.
– Хм! – хмыкнула Любава, но язычок свой дерзкий придержала.
Я не стал оправдываться, а только оглядел всех, ловя взгляды и присматриваясь Если приняли одно мое однозначное решение, то примут и другие. Лидер без того, чтобы иметь возможность управлять, не лидер вовсе. А нам нужен тот, кто станет брать ответственность. И я уже начал это делать.
Скоро мы смотрели вслед удаляющемуся Жировиту с двумя ратниками. Пусть уходят. Может, повезет, и кто-то из них затребует в бою еще одну или несколько монгольских жизней. Ну или спрячутся где. Зла не желаю. Я никакому русичу, если только он не будет предателем, не желаю дурного. Не будет на нашей земле врага, будем смотреть – кто хороший, кто плохой. А пока…
– Недобрый он, Жировит. Кабы после не пожалеть, что отпустили, – сказал мне Макар.
Я посмотрел на старика. Глаза у него мудрые. Явно его слово имеет вес среди людей. Как я понял, он был то ли приказчиком, то ли управляющим у боярина, а дочка того боярина – Любава. А вот сын, похоже, это Матвейка – мальчик, который должен дожидаться меня в лесу у Рязани.
– Ты предлагаешь догнать и убить? Пролить русскую кровь, когда Русь без того стонет? – с нажимом спрашивал я.
Но старик замялся. А я посмотрел на него с недоверием. Не люблю советов, которые не имеют четких предложений. Со стороны можно критиковать, но критикуя, предлагать. Нет вариантов? Лучше молчать.
– Макар, коли нет ответов, не отвечай! – сказал я.
С кем я остался после ухода Жировита? Негусто было и до этого не самого приятного события. А теперь, так и вовсе.
Пять ратников, итальянец Лучано да я – вот и вся наша несметная рать. Но разве по этому поводу стоит паниковать? Нет. Никакой паники. Нужно выжить, чтобы жить. Да, мы не та сила, чтобы противостоять хоть бы и малому отряду врага. Но лиха беда начало.
– Выходим на Рязань! – командовал я, едва стало ясно, что мы готовы выходить.
Вперёд я отправил только одного ратника. Это был небольшого роста, но на вид ловкий и знающий себе цену воин – Воеслав. Больше людей позволить отправлять в дозор мы не могли.
Да, по сути, это было и не нужно. Встречались только редкие пролески, в основном же впереди – голое поле. Снег прекратился, и видимость была на километры вперёд. Достаточно было выйти одному ратнику и осмотреть просторы.
Вместе с тем двигались мы осторожно. Воеслав, которого потом сменил Мстивой, выходил первым из леса, осматривался, подавал знак остальным двигаться. Когда подходили к другому пролеску, там останавливались, и всё повторялось.
Ещё некоторое время мы могли наблюдать удаляющиеся спины Жировита и двух его подпевал. Злость все же душила меня. Вот из-за таких дрянных натур, в том числе, и проиграли мы эту большую войну. Как можно оставить беззащитных людей? Самое подлое, что может сделать воин, кроме предательства, – это уйти и оставить без своей защиты женщин и детей. Но с ним нам лучше расстаться тут, в начале нашего пути, чем иметь проблемы после. Уверен, что и без Жировита сложностей нас впереди ждет немало.
Мы подходили к Рязани, а я не переставал прикидывать так и сяк, как нам выжить в зимнее время на абсолютно новом месте. Где жить – пристроимся. А вот по продовольствию сложнее. У половцев не было скота. Того, что мы взяли у них, могло хватить на пару недель, ну, может быть, недели на три. А дальше? Но эта проблема на будущее.
Старик сказал, что некоторые жители Рязани всё-таки успели удрать в лес, и далеко не всех их отловили монголы. И когда люди уходили, то забирали вместе с собой и животных. Может, удастся чем-то разжиться.
Вот только мне не верилось в то, что, хоть и скрывшись от нашествия, они все смогли выжить в условиях пусть пока и не суровой, но всё-таки зимы. Это же сколько нужно брать с собой сена, чтобы прокормить ту самую корову, особенно в холоде!
– Чисто в Рязани, токмо лишь два десятка вернувшихся в город рязанцев. Я их знаю, – сообщил Мстивой, вернувшись с разведки в город, когда мы стояли в последнем перед Рязанью пролеске.
– Вперёд! Старик, ты отводишь детей и баб в лес, – принял я решение.
Возвращаться в город, на пепелище? То уныние, та безнадёга, которые там царили, теперь намертво врезались в мою память. Если бы не толика рационального мышления, я бы и рядом не останавливался. Гиблое теперь там место.
Однако в городе имелись богатые дома, и среди головёшек можно сыскать то, что сгореть не может. Гривна ли это будет или какой котелок. Может быть, где-то и подпортится железо, но вот серебро или даже золото – точно нет.
Так что я въезжал в город первым. При моём появлении два десятка помыкавшихся горожан прыснули в разные стороны. Они теперь сбились в толпу на той самой площади, где всё ещё лежали тела погибших воинов.
Где, словно бы на полотне великого художника, лежала женщина, обнявшая и закрывшая собой ребёнка. Где всё так же деловито ходили вороны, недоумённо посматривая на живых людей. Наверняка птицы уже уверились, что таких не бывает, и что теперь любой прямоходящий – это лишь какое-то недоразумение, которое скоро исправится. И вороны вновь станут хозяевами этого города – памятника абсолютному злу, потери человечности. Памятника гибели земли Русской.
– Не бойтесь меня, или не знаете, кто я? – спросил я.
Пленники знали меня, даже и во вражьей одежде. Узнал и тот дюжий мужик с сальными длинными светло-русыми волосами, эталон брутальности. Шуба накинута на могучие плечи, торс же полуголый, в фартуке, мышцы – хоть плакат на стену в качалке вывешивай. Глаза жёсткие, брови нахмурены. А ещё и молот в руках.
– А нынче и не понять, кто враг, а кто и брат, – отвечал дюжий мужик, подняв к груди увесистый молот.
– В том прав ты! – сказал я. – Но не станем же чинить препятствия друг другу. Мы посмотрим, что осталось. Вы же также возьмёте себе, что сами найдёте.
Мужик покосился назад, ища словно подсказку. И кто же такой авторитетный прячется за спинами, что этакий могучий человек ответ ищет? И вот вперед вышла та, кого выискивал глазами мужик.
– Негоже мёртвых тревожить и забирать у них скарб! – сказала пожилая женщина, если только не назвать её старухой.
А вот и лидер этой группы. Женщина. Интересный персонаж. Седая, морщинистая, не по-здоровому худа. И взгляд… Мудрый, пронзающий, с хитрецой. На груди, похожей на ведьму, бабы – массивный крест, а вокруг горла на тонкой верёвочке болтаются какие-то обереги.
Вот как соседствуют христианство и язычество? Тут же вспомнился анекдот, призывающий или трусы надеть, или крестик снять. Народ, пусть скрыто, но явно почитал и старых богов.
– Мёртвым-то ни к чему добро, живым же жить нужно, – ответил я.
– У мёртвых своя жизнь, их тревожить нельзя! – парировала женщина.
Что ж, пойдём по козырям.
– Чтобы выжили дети, чтобы новую жизнь начать, я готов нарушать старые обычаи. Если Господь Бог или старые боги равнодушны к плачу ребёнка – они, выходит так, что злые. А разве Бог злой? – высказался я.
Уж не знаю, как будут реагировать на такую мою позицию люди. Но не умирать же с голоду из-за религии?
– Али вместе мы, али уйдите с дороги! – сказал я и увидел, как нахмурился мужик с молотом.
Глава 4
Окрестности Рязани
24 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)
Женщина-ведьма изучала меня. И, конечно, получала в ответ мой любопытствующий взгляд. Потом она оглянулась себе за спину, где стояли дети и женщины. Там же, среди них, было и шестеро мужиков. По всему видно, обдумывала, принимала решение.
Хотелось бы пару ласковых и мужикам сказать, почему они не встали с мечом в руках, не защитили город. Ясно, что не каждому дано быть защитником. Кому-то нужно быть и созидателем, пахать да кормить защитника. И по виду этих мужиков я не сказал бы, что они бойцы. А вот дюжий мужик с молотом выглядел грозно. На его сером фартуке было немало пятен крови. Судя по тому, как держится, он вполне здоров, и кровь эта не его.
– Давно ли ты мудрым таким стал, Ратмир? Всё с мечами своими упражнялся, в церкву и то через раз ходил, – продолжая изучать меня пронзительным взглядом, спрашивала женщина.
– А вот когда смерть познал, когда лежал сражённый половцем, тогда и познал жизнь. Нужно жить, если она дается. Но мы долго говорим. Даже в разорённый город может налететь степное вороньё. Прямо спрошу вас: пойдёте ли с нами, али у вас свои пути-дороги? – ответил я.
Тут же на площади показался старик Макар. Он, видимо, быстро разгрузил одну из телег, чтобы подогнать её в Рязань. Скинул, небось, всё добро прямо в снег, да сюда устремился. А может быть, это и правильно. Своё добро потом подберём. А из города уходить надо, и побыстрее.
– И ты, ведьма, выжила? – воскликнул старик.
– Макар, леший тебя забери! Я ужо было подумала, что тебя черти унесли, – обменивались любезностями старик со старухой.
Причём видно же было, что они просто счастливы видеть друг друга. И перепалка эта – больше дружеская, несмотря на те, на слух обидные, слова, что сейчас звучали.
– Решайте быстро, с нами вы али как? Яму копать надо. Нельзя оставлять без упокоения людей, – сказал я и тихо добавил: – хотя бы тех закопать, что вокруг лежат.
На самом деле, когда я ехал в Рязань, то был уверен, что тратить время на захоронение мы не будем. Даже выкопать одну на всех яму и туда сложить, кого сможем, чьи тела не обгорели и лежали на площади – это потратить не менее трех часов.
Сейчас дело идёт к полудню, а зимнее солнце ждать не будет, скоро отравиться на «отдых». Но я глядел на площадь и понимал: оставлять здесь вот эту женщину с ребёнком или погибших ратников – значит собственную же душу ограбить да рязанцев добрых оскорбить.
– А идти-то куда собрались? Где нынче татарва? Думаю я, что она везде. Много их, ни конца, ни края нет злодеям этим, – говорила Ведана, та самая старуха.
Я не стал в очередной раз объяснять, куда и зачем мы должны отправляться. Раз старик со старухой прекрасно находят общий язык, то пусть он ей и объяснит. Сам же подошёл к ближайшему дому.
Утренний снегопад окончательно потушил большую часть пожаров в городе. Ещё кое-где шёл дымок, курились остовы и развалины, больше напоминавшие теперь мусорные кучи. Но даже угарного газа было меньше, чем тогда, как я очнулся.
Но что бы ни говорила старуха, как бы ни относились к этому горожане-погорельцы, ступать туда, где были жилища, где ещё недавно радовались жизни и растили детей, нужно. Обжечься можно, но, скорее, не от того, что наступлю на какой-то уголёк или обопрусь о горячую балку. Обжигали эмоции, которые опять рождались внутри, и от которых кровь закипала в венах.
Может, всё-таки отправиться вслед монголам и убить хотя бы с десяток тех ордынцев, что нынче разрушают русские города? Нет. Этим делу не поможешь. Самая главная моя сила не в мускулах и не в умении пользоваться оружием. Главная сила – это те знания, которые у меня есть и которые можно было бы приспособить и для смерти врагов, и для жизни соплеменников.
Куда же это я зашёл? Весьма вероятно, что я сейчас ступаю по территории княжеского терема. Именно по территории, так как эту груду головешек назвать даже и остовом от дома невозможно.
Не заботясь о чистоте своих рук, я скидывал одно за другим обожжённые брёвна. Другие люди пошли в иные места искать, что можно было бы взять с собой, что хорошо или хоть сносно сохраниться в сожжённых домах.
Не ранее, чем через полчаса моей неустанной работы, я наткнулся на приоткрытый люк. На удивление, этот люк был обшит железной пластиной. А из-под этой крышки торчало мужское тело. Не обожжённое, разве что чуть. Этот человек умер, потому что задохнулся угарным газом.
Я оттянул мертвеца подальше, чтобы посмотреть, что же там внутри, и заглянул в погреб сам. Здесь были люди, погибшие люди. Они надышались угарным газом и здесь же и завершили свой жизненный путь.
Так чем же нынешние монголы могут отличаться от фашистов в будущем? Так в чём же героика побед сыновей Чингисхана? Вот он – абсолютный геноцид. Город, который жил и процветал, этот самый город сейчас в руинах, и люди здесь… Они погибали не в газовых камерах нацистов, но от газа сгоревших уютных домов.
Слёзы стали проступать на глазах. Я не выдержал и отошёл. Всё-таки некоторые изменения внутри меня происходят. В иной жизни, в Африке, во время командировки, я тоже видел нечто подобное. Убитые женщины и дети, сваленные в яму. И тогда я переживал, но приказал тщательно задокументировать тот случай, действовал. А сейчас мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя, но всё же я вернулся.
Я оторвал кусок от рубахи того погибшего, что почти выбрался из погреба, обмотал тряпкой палку и, подпалив это всё от ещё тлеющих углей, спустился вниз. Осмотрелся. Восемь деток. Три женщины. Одна из них одета богато.
Я не решился снимать с неё украшения, хоть они в будущем могли бы даже спасти чью-то жизнь. Посчитал должным, чтобы эта женщина упокоилась в столь красивом наряде. В чём-то понял, наверное, праведное возмущение Веданы.
А вот сундуки, которые составлены были в этом хранилище, забрать нужно обязательно. Большого напряжения и запаса физических, и моральных сил мне стоило начать доставать сундуки. Чаще всего я сперва ставил сундук на попа и опирал о стенку подвала, потом подтягивал на лестницу, чуть выше, и опрокидывал на поверхность. Потом вылезал и начинал тащить.
– Помощь надобна ли, Ратмир? – спросил тот самый дюжий мужик, который теперь куда-то дел свой молот.
– Да, один я не справлюсь, – пришлось мне признаться.
Оглянулся вокруг, увидел и тех людей, с которыми пришёл, и тех, что нас встретили. Они тянули к площади разный хлам, в основном, железо. Ну да, для человека из будущего какие-то непонятные железки – точно хлам. А вот по нынешним временам…
Умудриться бы дотянуть большую часть этих железяк до места будущего поселения.
– Куда бы мы ни пошли – железо нужно везде. А надо будет, так я и перекую. Наковальня моя сохранилась, молот также, – сказал мужик в фартуке.
Будто бы прочитал мои мысли. Или я уж так внимательно рассматривал ту кучу металлолома, которая собиралась в центре города? И конечно, такой персонаж по всей логике должен быть кузнецом. Где ещё можно наработать такую мускулатуру?
Скоро я увидел в мускулистом брутальном мужике еще и чувствительного, эмоционального человека. Когда кузнец узрел тела маленьких детей, а также их матерей, и всех мёртвыми… Он разрыдался, словно сам был ребёнком.
– Я всё понимаю. Сейчас, Ратмир, сейчас, – всё приговаривал кузнец, отворачивая своё заплаканное лицо.
Я же уже перестал замечать собственные слёзы. Жить… Нужно жить и стараться всеми силами спасать тех, кто живой. Этими мыслями и нужно руководствоваться мне. Если я уже становлюсь лидером растерявшихся людей, то обязан соответствовать.
Минут через пять кузнец успокоился. Мы принялись куда более споро работать, доставая сундуки, как послышался крик:
– Конные! Сюда идёт отряд конных! – сообщал оставшийся дозорным ратник.
Я тут же привалил все те сундуки, что мы вытащили наружу, горелыми брёвнами, чтобы хоть на первый взгляд не было видно.
– Молчи про эти сундуки, – сказал я кузнецу, не будучи уверенным, что он последует моей просьбе.
Судя по всему, мы нашли что-то ценное. А люди… Во все времена среди них, то есть нас, найдутся алчные, которые пожелают забрать у более слабого соседа ценное. К сожалению, но себя нынешнего, как и тех людей, что рядом со мной, считать силой не приходится.
Сразу же я взял свой пояс с мечом. Неумело и торопливо завязав пояс, я побежал к тому месту, где некогда были ворота, но сейчас лежала просто груда сгоревшего дерева и кучи камней.
И увидел, как в стороне остановилась группа из двух десятков ратных людей. По всему видно, что это были русские ратники. Они остановились в километре от города и что-то бурно обсуждали, то и дело показывая на место, где когда-то была Рязань.
Уже скоро из этой группы выделились пять конных воинов, которые устремились к городу.
