– А что дальше? Десятник Ратмир, ответь мне! – требовательным голосом вопросила очаровательная девушка.
Её растрёпанные волосы спадали светло-русым каскадом на плечи. Девица была в порванном платье, которое приходилось придерживать, дабы чтобы оно вовсе не упало с её округлых плеч. Пожалуй, она – самая красивая женщина, что я здесь увидел.
Правильные, красивые черты лица, словно у фотомодели. Точёная, даже спортивная фигура. Наверняка девушка не пренебрегала физическими упражнениями. И даже немаленькая грудь не мешала ей это делать. Словом, как говорили встарь, не девка, а кровь с молоком. Невольно я даже сглотнул слюну, несмотря на зимний холод, почувствовав, как меня обдало жаром. Если бы такая красотка появилась передо мной там, в погорелой Рязани, когда я только очнулся и был обнажённым, конфуза было бы не избежать.
– Так что же? – спрашивала девица.
И, судя по всему, она имела на это право – какая-то статусная девушка.
– А дальше? Нам всем нужно найти то место, куда не дойдут татары. Где мы сможем работать и жить. Война с татарами проиграна. Но в наших силах теперь не только что выжить, а и пустить кровь злодейским завоевателям, – полным уверенности голосом сказал я. – Но главное… Нужно место, куда мы вернемся.
Я действительно, из того, что знаю о монгольском нашествии, убеждён: здесь и сейчас их победить невозможно. У них дисциплина, у них колоссальное количество воинов. А Русь раздроблена, и быстро эту проблему не решить. Да пожалуй, и за сто лет её не решить.
Но и сидеть сложа руки никак нельзя. Даже сейчас, не имея возможности всё досконально обдумать, я уже знаю, что есть то, что я могу предложить этому миру и что ой как не понравится монголам. Вот только нужно место, где ковать будущую победу Руси.
– Споры после. Нынче собираем добычу, считаем, что взяли у половцев, и что кому по потребности, то и передаем нынче же. Дети – они должны быть в тепле и сыты, – сказал я.
Нет, работа вдруг не закипела. Пришлось еще немало сказать слов, вразумить, встретиться глазами с упрямым Жировитом, указать, кому что делать. Но все же и молодцы, и бабы стали разбирать телеги и кибитки половцев. Не все могли мы с собой забирать, но осмотреть нужно тщательно. Да и любое имущество должно быть подсчитано и присмотрено.
Всплыли мыслеобразы, и я вспомнил о своей службе. Мне не с чем сравнивать, как-то в своей жизни не так и много брал я конвоев… Да и больше там попадалось оружие – и, конечно, то были не палки и не луки со стрелами. В Афгане пришлось громить и караван с наркотиками. Так что… Половцев я не брал. И не понимал, что у них может быть ценным.
На первый взгляд добычу мы взяли очень неплохую. Мы?.. Подспудно, но я начинаю ассоциировать себя единым целым с теми людьми, которые сейчас занялись работой. Женщины, взрослые дети, а это лет от пяти-шести, – именно они составили костяк той рабочей силы, которая сейчас и перебирала награбленное кипчаками, готовясь к походу.
У нас складывалась серьёзная проблема, связанная с тем, что ровно на одну телегу-кибитку просто не хватало возницы. Это даже если учитывать, что всех женщин мы посадим за управление телегами. И более того – если мы посадим «за руль» ещё и трёх подростков, одиннадцати и двенадцати лет от роду.
– Ну… воевода, – с иронией сказала Любава, красавица, но, судя по всему, еще та язва. – Так вот… грозный воево…
– Любава, или говори, или иди прочь и подумай, что было бы с тобой уже этой ночью, – сказал я и потом уже тихо, чтобы точно никто не слышал, продолжил. – Тебя уже взять готовы были прямо вон на той телеге. И платье порвали… Будь благодарна. А еще и брат твой направил меня сюда, чтобы выручить.
– Митрофан? Он живой?
– Да, а ты работай и помогай! И меньше разговоров!
Она стояла и пыхтела, как тот паровоз. А потом залилась слезами и убежала. Понимаю, что неприятно. С другой же стороны, нужно понимать, что к чему и что к месту нынче. Это Лучано ее спас от поругания, первым выстрелом из арбалета снял насильника. Или она еще плакала от счастья, что брат живой. Или от всего разом: и от горя, и от радости, и просто, чтобы защитить себя слезами.
Девушка смотрела на меня исподлобья. Но я не добрый самаритянин, чтобы всем угождать. Защищать – не значит не поддерживать дисциплину. Ну и не обязан я обнимать каждую плачущую девицу. Тут все разрыдались, особенно дети. А мальчишки лет до десяти стояли, надували щеки, чтобы не заплакать, хотели быть сильными… Не получалось. Пусть выплакиваются. Это нормальная реакция организма на стресс.
– Ну? Говорить будешь, сколько здесь чего? – выждав время, спросил я барышню. – Обиды позже. Любава! Нам уходить нужно!
– Десяток и ещё семь – соболиные и лисьи шубы, еще и бобровые есть, – сообщала мне Любава, которая сразу и как-то негласно взяла командование «бабье-детским взводом» на себя.
Может потому и командовала, что быстрее остальных успела выплакаться. Еще бы была не такой строптивой, так и цены б девке не было. Впрочем, на рабском рынке на каждую ценник поставят. Это бы и дать понять и Любаве, и всем остальным.
– Серебро нынче не считайте, а то и за день не управимся, – повелел я, когда услышал про целый сундук.
– А что считать-то его? Там нешто поверх трёх сотен гривен будет? Половцы о том сказывали меж собой, – отвечала девушка, пожимая плечами.
– А ты половецкий язык знаешь? – уточнил я.
– Понять могу. Батюшка мой, в сечи погибший, послом был в Орде хана Аепы. У нас гостили кипчаки. Так что немного и знаю их язык, – отвечала девушка. – А вот то, что ты гривны не ведаешь… Видать, сильно тебя по голове-то…
Вот же язва. Все равно, если и не гривну, то свои «пять копеек» вставит.
Гривны… Знавал я такие, с позволения сказать, деньги в будущем. Не сразу понял теперь, о чем идет речь. Ведь ещё, вроде бы как, знатные мужики в Древней Руси носили плетёную проволоку на шее, которую гривнами называли.
Подошел к сундуку и посмотрел на эти «деньги». По сути, гривна – это такой вытянутый брусок из пористого серебра. На нём виднелись насечки. Несложно было догадаться, особенно по тому, что эта гривна была неполной, что по насечкам отрубались куски, которые служили чем-то вроде разменной монеты.
На Руси нынче нет даже собственной монеты! А ведь я знал, что в кладах IX–X веков находят монеты, пусть и арабские. Что ж, будем познавать мир. В своих потугах изучить историю некоторые моменты я неминуемо упустил. И если есть серебро, то почему бы и не чеканить монету? Видел я в музее Монетного двора примитивные, совсем не сложные станки для чеканки монеты. Видно, пока не до этого здесь, но рано или поздно наладим.
Всего больше половцы награбили оружия и доспехов. Но оно и логично. Я бы, на самом деле, больше обрадовался бы топорам и пилам. Безусловно, оружие нужно, но пока в нашей зарождающейся общине сабли и мечи и держать-то практически некому. Ну, в крайнем случае, приспособим древковое оружие, копье, которое проще в использовании. И кто копейщики? Бабы да детки?
Пока что я рассматривал добро в телегах, а Любава называла, чего досталось нам. Я сожалел, что нет бумаги и ручки, чтобы все записать и свести в табличку, под роспись – кому что передается в пользование. Вот такой я педант. Люблю, когда документы в порядке.
Вот… уже и не такие мутные воспоминания появляются. Но так… будто бы распаковываются один за другим заархивированные файлы.
Это буквоедство и серьезное отношение к документообороту началось после военного училища, и особенно усилилось, когда некоторое время я возглавлял русскую военную миссию в Мали. Бумага… тоскую по ней уже сейчас. Я не я, если у нас в поселении не будет хоть какой бумаги.
Бумаги нет, ну а что у нас есть? Более полусотни единиц разной теплой верхней одежды. Есть ковры, есть шкуры. Немало тканей. Оружия в таких комплектах, чтобы вооружить тридцать восемь ратников – буквально до зубов. Ведь половцы взяли и копья, и мечи русские, обоюдоострые.
У нас теперь двадцать три боевых коня, и для половины из них есть защита. И это не считая гужевых животных, запряженных в кибитки. Да, не в телеги, а, скорее, в передвижные дома.
– Есть украшения и стеклянные браслеты… много, а еще… – Любава резко замолчала.
Понятно, почему речь её прервалась – к нам подошел Жировит. Да не один, с двумя ратниками, теми, кто всё поддакивал ему в споре. Тут же к нам подтянулись другие ратники, и не только. Люди выражали одобрение моим действиям? Вот и хорошо. Но в каждом коллективе есть те, кто не вписывается в команду. Похоже, что это правило срабатывает и сейчас.
– Давай по-доброму, Ратмир. Неча нам лить кровь. Мы уходим, – оглядываясь вокруг и понимая, что остальные его не поддерживают, сказал Жировит.
– Уходи, – спокойно сказал я.
– Дай часть добычи, – все еще оглядываясь, говорил десятник старшей дружины.
– Она не твоя, Жировит, – сказал Мстивой, могучий воин, которого перед боем я первым освободил.
Поддержка была не лишней. Жировит был и без того растерянным. У меня этот человек не вызывал уважения. Он спасает свою шкуру. Разве же я не мог просто куда-нибудь удрать? Еще как. Или то, что я беру ответственность за бывших пленников, делает мои позиции сильнее? Да нет же. Ну если только взять ремесленников из тех мужиков, что среди пленных русичей. А вот дети и бабы – разве их сочтёшь моим войском, или годными для ремесла?
Жировит бежит теперь именно от этой ответственности. Ну и убегает от меня. Может, почувствовал, что я не отдам лидерство. А может, знал за собой что-то в бою с кипчаками, из-за чего не надеется вернуть уважение. Трусость? Как вообще допустили ратники, чтобы их взяли в плен и вели на продажу в рабство?
– С пустыми руками в зиму грех провожать. Берите четыре коня. Берите мечи и уходите! – принял я решение.
– Ратмир… – попробовал воззвать ко мне Мстивой.
– Я так решил! – сказал, что отрезал, я.
– Хм! – хмыкнула Любава, но язычок свой дерзкий придержала.
Я не стал оправдываться, а только оглядел всех, ловя взгляды и присматриваясь Если приняли одно мое однозначное решение, то примут и другие. Лидер без того, чтобы иметь возможность управлять, не лидер вовсе. А нам нужен тот, кто станет брать ответственность. И я уже начал это делать.
Скоро мы смотрели вслед удаляющемуся Жировиту с двумя ратниками. Пусть уходят. Может, повезет, и кто-то из них затребует в бою еще одну или несколько монгольских жизней. Ну или спрячутся где. Зла не желаю. Я никакому русичу, если только он не будет предателем, не желаю дурного. Не будет на нашей земле врага, будем смотреть – кто хороший, кто плохой. А пока…
– Недобрый он, Жировит. Кабы после не пожалеть, что отпустили, – сказал мне Макар.
Я посмотрел на старика. Глаза у него мудрые. Явно его слово имеет вес среди людей. Как я понял, он был то ли приказчиком, то ли управляющим у боярина, а дочка того боярина – Любава. А вот сын, похоже, это Матвейка – мальчик, который должен дожидаться меня в лесу у Рязани.
– Ты предлагаешь догнать и убить? Пролить русскую кровь, когда Русь без того стонет? – с нажимом спрашивал я.
Но старик замялся. А я посмотрел на него с недоверием. Не люблю советов, которые не имеют четких предложений. Со стороны можно критиковать, но критикуя, предлагать. Нет вариантов? Лучше молчать.
– Макар, коли нет ответов, не отвечай! – сказал я.
С кем я остался после ухода Жировита? Негусто было и до этого не самого приятного события. А теперь, так и вовсе.
Пять ратников, итальянец Лучано да я – вот и вся наша несметная рать. Но разве по этому поводу стоит паниковать? Нет. Никакой паники. Нужно выжить, чтобы жить. Да, мы не та сила, чтобы противостоять хоть бы и малому отряду врага. Но лиха беда начало.
– Выходим на Рязань! – командовал я, едва стало ясно, что мы готовы выходить.
Вперёд я отправил только одного ратника. Это был небольшого роста, но на вид ловкий и знающий себе цену воин – Воеслав. Больше людей позволить отправлять в дозор мы не могли.
Да, по сути, это было и не нужно. Встречались только редкие пролески, в основном же впереди – голое поле. Снег прекратился, и видимость была на километры вперёд. Достаточно было выйти одному ратнику и осмотреть просторы.
Вместе с тем двигались мы осторожно. Воеслав, которого потом сменил Мстивой, выходил первым из леса, осматривался, подавал знак остальным двигаться. Когда подходили к другому пролеску, там останавливались, и всё повторялось.
Ещё некоторое время мы могли наблюдать удаляющиеся спины Жировита и двух его подпевал. Злость все же душила меня. Вот из-за таких дрянных натур, в том числе, и проиграли мы эту большую войну. Как можно оставить беззащитных людей? Самое подлое, что может сделать воин, кроме предательства, – это уйти и оставить без своей защиты женщин и детей. Но с ним нам лучше расстаться тут, в начале нашего пути, чем иметь проблемы после. Уверен, что и без Жировита сложностей нас впереди ждет немало.
Мы подходили к Рязани, а я не переставал прикидывать так и сяк, как нам выжить в зимнее время на абсолютно новом месте. Где жить – пристроимся. А вот по продовольствию сложнее. У половцев не было скота. Того, что мы взяли у них, могло хватить на пару недель, ну, может быть, недели на три. А дальше? Но эта проблема на будущее.
Старик сказал, что некоторые жители Рязани всё-таки успели удрать в лес, и далеко не всех их отловили монголы. И когда люди уходили, то забирали вместе с собой и животных. Может, удастся чем-то разжиться.
Вот только мне не верилось в то, что, хоть и скрывшись от нашествия, они все смогли выжить в условиях пусть пока и не суровой, но всё-таки зимы. Это же сколько нужно брать с собой сена, чтобы прокормить ту самую корову, особенно в холоде!
– Чисто в Рязани, токмо лишь два десятка вернувшихся в город рязанцев. Я их знаю, – сообщил Мстивой, вернувшись с разведки в город, когда мы стояли в последнем перед Рязанью пролеске.
– Вперёд! Старик, ты отводишь детей и баб в лес, – принял я решение.
Возвращаться в город, на пепелище? То уныние, та безнадёга, которые там царили, теперь намертво врезались в мою память. Если бы не толика рационального мышления, я бы и рядом не останавливался. Гиблое теперь там место.
Однако в городе имелись богатые дома, и среди головёшек можно сыскать то, что сгореть не может. Гривна ли это будет или какой котелок. Может быть, где-то и подпортится железо, но вот серебро или даже золото – точно нет.
Так что я въезжал в город первым. При моём появлении два десятка помыкавшихся горожан прыснули в разные стороны. Они теперь сбились в толпу на той самой площади, где всё ещё лежали тела погибших воинов.
Где, словно бы на полотне великого художника, лежала женщина, обнявшая и закрывшая собой ребёнка. Где всё так же деловито ходили вороны, недоумённо посматривая на живых людей. Наверняка птицы уже уверились, что таких не бывает, и что теперь любой прямоходящий – это лишь какое-то недоразумение, которое скоро исправится. И вороны вновь станут хозяевами этого города – памятника абсолютному злу, потери человечности. Памятника гибели земли Русской.
– Не бойтесь меня, или не знаете, кто я? – спросил я.
Пленники знали меня, даже и во вражьей одежде. Узнал и тот дюжий мужик с сальными длинными светло-русыми волосами, эталон брутальности. Шуба накинута на могучие плечи, торс же полуголый, в фартуке, мышцы – хоть плакат на стену в качалке вывешивай. Глаза жёсткие, брови нахмурены. А ещё и молот в руках.
– А нынче и не понять, кто враг, а кто и брат, – отвечал дюжий мужик, подняв к груди увесистый молот.
– В том прав ты! – сказал я. – Но не станем же чинить препятствия друг другу. Мы посмотрим, что осталось. Вы же также возьмёте себе, что сами найдёте.
Мужик покосился назад, ища словно подсказку. И кто же такой авторитетный прячется за спинами, что этакий могучий человек ответ ищет? И вот вперед вышла та, кого выискивал глазами мужик.
– Негоже мёртвых тревожить и забирать у них скарб! – сказала пожилая женщина, если только не назвать её старухой.
А вот и лидер этой группы. Женщина. Интересный персонаж. Седая, морщинистая, не по-здоровому худа. И взгляд… Мудрый, пронзающий, с хитрецой. На груди, похожей на ведьму, бабы – массивный крест, а вокруг горла на тонкой верёвочке болтаются какие-то обереги.
Вот как соседствуют христианство и язычество? Тут же вспомнился анекдот, призывающий или трусы надеть, или крестик снять. Народ, пусть скрыто, но явно почитал и старых богов.
– Мёртвым-то ни к чему добро, живым же жить нужно, – ответил я.
– У мёртвых своя жизнь, их тревожить нельзя! – парировала женщина.
Что ж, пойдём по козырям.
– Чтобы выжили дети, чтобы новую жизнь начать, я готов нарушать старые обычаи. Если Господь Бог или старые боги равнодушны к плачу ребёнка – они, выходит так, что злые. А разве Бог злой? – высказался я.
Уж не знаю, как будут реагировать на такую мою позицию люди. Но не умирать же с голоду из-за религии?
– Али вместе мы, али уйдите с дороги! – сказал я и увидел, как нахмурился мужик с молотом.
Глава 4
Окрестности Рязани
24 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)
Женщина-ведьма изучала меня. И, конечно, получала в ответ мой любопытствующий взгляд. Потом она оглянулась себе за спину, где стояли дети и женщины. Там же, среди них, было и шестеро мужиков. По всему видно, обдумывала, принимала решение.
Хотелось бы пару ласковых и мужикам сказать, почему они не встали с мечом в руках, не защитили город. Ясно, что не каждому дано быть защитником. Кому-то нужно быть и созидателем, пахать да кормить защитника. И по виду этих мужиков я не сказал бы, что они бойцы. А вот дюжий мужик с молотом выглядел грозно. На его сером фартуке было немало пятен крови. Судя по тому, как держится, он вполне здоров, и кровь эта не его.
– Давно ли ты мудрым таким стал, Ратмир? Всё с мечами своими упражнялся, в церкву и то через раз ходил, – продолжая изучать меня пронзительным взглядом, спрашивала женщина.
– А вот когда смерть познал, когда лежал сражённый половцем, тогда и познал жизнь. Нужно жить, если она дается. Но мы долго говорим. Даже в разорённый город может налететь степное вороньё. Прямо спрошу вас: пойдёте ли с нами, али у вас свои пути-дороги? – ответил я.
Тут же на площади показался старик Макар. Он, видимо, быстро разгрузил одну из телег, чтобы подогнать её в Рязань. Скинул, небось, всё добро прямо в снег, да сюда устремился. А может быть, это и правильно. Своё добро потом подберём. А из города уходить надо, и побыстрее.
– И ты, ведьма, выжила? – воскликнул старик.
– Макар, леший тебя забери! Я ужо было подумала, что тебя черти унесли, – обменивались любезностями старик со старухой.
Причём видно же было, что они просто счастливы видеть друг друга. И перепалка эта – больше дружеская, несмотря на те, на слух обидные, слова, что сейчас звучали.
– Решайте быстро, с нами вы али как? Яму копать надо. Нельзя оставлять без упокоения людей, – сказал я и тихо добавил: – хотя бы тех закопать, что вокруг лежат.
На самом деле, когда я ехал в Рязань, то был уверен, что тратить время на захоронение мы не будем. Даже выкопать одну на всех яму и туда сложить, кого сможем, чьи тела не обгорели и лежали на площади – это потратить не менее трех часов.
