Нужно было продолжать копать, но подниматься не хотелось. С трудом я заставил себя встать и взять лопату.
– Давай поменяемся, – предложил я Шише.
– Ты не охренел? – возмутился тот.
– Хренов не ел. Долби давай, дятел.
– Че, голос прорезался? – насупившись, он смотрел в упор, но по глазам было понятно, что это он несерьезно. – Так я быстро поправлю.
– Шапку поправь, а то так брови хмуришь, что свалится. Мы оба засмеялись, и, сделав резкий выпад, Сашка натянул мне на глаза шапку, несильно толкнув. Я отстранился, поправил ее и попытался было сделать то же самое. Не удалось: Шиша увернулся, и я отвесил ему пинка. Мы начали толкаться, дурачиться, и ему удалось пробить кулаком мне в грудь. От неожиданности я отшатнулся, а затем, подскочив, ударил его в верхнюю часть живота. Бушлат изрядно смягчил удар, но, похоже, я тоже пробил. Шиша, сипло выдохнув, согнулся пополам, схватившись за живот. У него перехватило дыхание.
– Че, дурак со всей силы бить? – тяжело выдавливая из себя слова, Сашка обиженно посмотрел на меня. – Я тебе слегонца зарядил, а ты…
– Да я тоже не со всей силы.
– Пошел ты! Пилюлькин гребаный. Еще раз так сделаешь, я тебе харю набью.
– Ну попробуй…
– А я и пробовать не буду. Набью, чтобы знал в следующий раз.
За всем наблюдал Долгополов, который вместе с другими рыл яму под вторую палатку. Держа обеими руками черенок лопаты, он гыгыкал. Шапка у него сбилась на затылок, и прядь русых волос упала на узкий лоб. Яркие малиновые губы некрасиво растянулись в улыбке, отчего через прыщавые щеки сверху вниз пролегли две борозды. На снарядном ящике рядом сидел Женька Сидоров по прозвищу Муравей и грыз сухарь.
– Дохтер еще биться умеет? – выдал Юрка и снова заржал.
– Я фельдшер.
– Да мне по хрен, кто ты.
– Тогда не суйся, куда не просят.
– Следи за базаром, – он отставил лопату и сделал шаг в нашу сторону, собираясь подойти.
– За своим следи, – я выпрямился.
Долгополов вспыльчив и все могло закончиться дракой. Перебранку прервал Рудаков. Он появился из-за моей спины – ходил проверять пост. Деловито ступая, подошел к Юрке, посмотрел на него внимательно и забрал лопату:
– Дай-ка, я согреюсь. А ты сбегай на кухню, узнай, когда обед будет… А то ребята, я вижу, уже все проголодались.
Тот ушел, а мы молча продолжили копать.
И действительно, вскоре приготовили обед. Враз побросав шансовый инструмент, мы полезли в свои вещмешки, начали доставать котелки, кружки, ложки и потянулись к «Уралу». Там, в его кунге, была размещена наша полевая кухня.
Оживленный гомон десятков солдат, толкущихся в очереди, смешки, злобные шиканья, бряцанье котелков окружили нас, когда мы подошли. Все беспорядочно толпились вокруг распахнутой будки. Те, кто понаглее и позадиристее, лезли вперед, грубо отталкивая тихих и робких, кто не мог за себя постоять. Повар в белом фартуке поверх бушлата брал чей-нибудь котелок и черпал из котла густое, дымящееся, вкусно пахнущее варево. Затем наваливал в крышку котелка подгоревшую рисовую кашу.
Толкая друг друга, каждый старался протиснуться вперед, но очередь от этого продвигалась только медленнее. Самые дерзкие ругались матом, отталкивали чьи-то протянутые котелки и тянули свои:
– А ну, мне налей!
– Мне налей сначала, я сказал тебе!
– Куда прешь? Не видишь, я раньше стоял.
– Иди на хрен…
– Постой!
– Не лезь!
– Ты че, душара? Я сказал: мне первому наливай! Повареныш, ты че, не слышишь меня?
– Ты кого слушаешь? «Фанеру» давно не пробивали? Бери мой котелок.
Участь повара была незавидной. Он мой земляк, тоже из Якутии – Вовка Левитин. Всего полгода отслужил, и для нас он «слон», хотя многие зовут следующий после нас призыв «духами».
Видя свалку, которая начала образовываться, подошел замполит. Высокий, стройный, с залысинами на висках и большим мясистым носом. Он протиснулся к будке, растолкав всех, и громко рявкнул:
– Отставить! – И, оттолкнув назад кого-то особенно непонятливого, громко повторил: – Я сказал: отставить! Все отошли на пять шагов назад!
Нехотя и возмущенно толпа откатилась. Он посмотрел куда-то поверх наших голов:
– Командиры отделений, ко мне!
Протискиваясь через толпу, вышли несколько человек.
– Слушать сюда! Сейчас все расходятся по своим позициям.
Командиры отделений идут к зампотылу – он в своей машине. Где, не знаю… Найдете. Получаете у него термосы и половники и возвращаетесь сюда. Обед берете каждый на свое отделение, затем на месте раздаете, – он хмуро обвел всех взглядом. – Всем понятно?!
Мы недружно ответили.
– Вот и славно, – уже тише произнес он. И добавил все так же строго: – Исполнять!
Дребезжа пустыми котелками, злые и голодные все разошлись. Долгополов подозвал Понеделина и озадачил его искать зампотыла.
– А че я? Рыжий, что ли? – Ромка выпучил глаза, при этом голова его тряслась при каждом слове.
– Не бузи! Мы тебя по-братски просим. Масюляниса с собой возьми, пусть термосы тащит. – Долгополов проникновенно посмотрел ему в глаза и положил руку на плечо, словно доброму другу: – Слышь, Ромыч, ты только быстрее давай, а то термосы все расхватают, без жратвы останемся.
Вместе с Масюлянисом Понеделин ушел искать термосы, а мы вернулись к своей яме, сели у костра и стали ждать. Пока они ходили, грелись у огня. Муравей с Юркой спорили о том, какие конфеты вкуснее – шоколадные или карамельки. Остальные, вяло прислушиваясь, молчали. Наконец и спорщики успокоились. Повисла тишина. Шиша веткой шевелил костер, и вверх витиевато взлетали оранжевые искры.
Вернулся Понеделин. В каждой руке он держал по буханке хлеба и еще две – за отворотом бушлата. Ромка шел, уверенно ставя кривоватые ноги на перепаханную и застывшую землю. Вид у него был важный. Следом, ссутулившись, тащился долговязый Масюлянис. Семеня ногами, он нес в каждой руке по армейскому термосу, и еще один болтался у него был за спиной, надетый как рюкзак.
Обедали, расположившись вокруг костра.
Палатку мы успели поставить еще засветло, но яму на полтора метра выкопать так и не сумели. Установили печь. На землю накидали соломы, которую привезли с ближайшей фермы, и поверх нее разложили свои спальники. К нам вместилось восемь человек.
Яму под штабную палатку вырыл Ромка Понеделин – ковшом «брэмки». Так мы зовем БРЭМ – бронированную ремонтно-эвакуационную машину.
Оба батальона пехоты нашего полка начали прибывать на следующий день около полудня. Мы с Шишей в тот момент находились на посту в том месте, где в лесопосадке брешь, и с трассы имеется съезд в поле. БМП-1 и тентованные грузовики, ремонтные машины проезжали мимо нас. Мы разглядывали лица высунувшихся из люков водителей и командиров. Когда кого-нибудь узнавали или нас кто-то узнавал, начинали махать руками, что-то радостно кричали. Было ощущение мощи, которая за нами стоит. Крепла уверенность в себе и своих силах. С тех пор мы успели обжиться в этом поле и изрядно его замусорить. Обрывки упаковочной бумаги, обломки снарядных ящиков, противогазы целиком и их фрагменты, пустые консервные банки, папиросные упаковки и много другого хлама. Словно распотрошили помойку и все раскидали.
Почти неделю мы стоим здесь. Ясности никакой. Ходят самые разнообразные слухи о том, куда нас пошлют. Мы, конечно, полагаем, что в Грозный, но где он находится – не знаем. Какой он – понятия не имеем. Но это город, а городские бои, по словам Рудакова, самые тяжелые. Я начинаю завидовать танкистам и сожалеть о том, что не согласился на должность командира танка еще там, в Екатеринбурге, когда мне предлагали при распределении: военно-учетная специальность позволяла. Сидел бы под броней и в ус не дул – все не по открытой местности таскаться, да и в караулы не надо ходить.
С другой стороны, в танках холодно, а палатки не положены, поэтому приходится постоянно гонять на холостых свои дизеля, чтобы хоть на трансмиссии согреться и поспать, а внутри все одно практически не нагревается, сколько его ни крути. Поэтому танкисты, те из них, кто знает Чипа, Муравья, Шишу и Долгополова, часто приходят к нам погреться, перехватить чего-нибудь, да хотя бы просто поболтать с земляками.
По вечерам пьем коньячный спирт, его привозят водители с какого-то коньячного завода в Грозном. Говорят, там огромные цистерны, полные невызревшего коньяка. На вкус он противный и очень крепкий, от него быстро хмелеешь. Мне не нравится, но я немного выпиваю вместе со всеми, чтобы не выделяться – здесь это ни к чему. К тому же совместное распитие помогает сблизиться с новыми товарищами, найти общие темы и отвлечься от тревожных мыслей.
Кроме того, заходят ребята из пехоты, минометчики, артиллеристы и прочие. Приходят они, как правило, тоже к Юрке и Муравью, к остальным реже, а ко мне никто не приходит – здесь моих почти нет. Некоторых я знаю с Гусиноозерска, с другими познакомился в Екатеринбурге, с третьими – в поезде или уже здесь. Но в основном все незнакомые.
Пришедшие часто что-то приносят с собой, в основном мясные или рыбные консервы, делятся сигаретами. К Муравью вчера заглядывал один из пехоты, долговязый, крепкий, с лошадиным лицом. Согнувшись пополам, он протиснул в проем палатки свою большую голову и покатые плечи, а затем и сам ввалился. Бесцветные, помутневшие его глаза оглядели каждого из нас, отчего осталось неприятное ощущение, словно залез холодной рукой за пазуху. Усевшись на чей-то спальный мешок возле печки, он поздоровался – так, как это принято на зоне или в тюрьме:
– Асса! Вечер в хату.
С ним поздоровались. Я тоже пожал руку. Она была сухая и жесткая, как у человека, привыкшего к тяжелому физическому труду; костяшки пястно-фаланговых суставов омозолелые, сбитые, похоже, что специально набивал их. С первой же минуты его присутствия в воздухе повисло напряжение, казалось, он наэлектризовался и дрожал. Этот человек впервые оказался у нас, но вел себя как хозяин. Ощущение опасности исходило от него, оно ощущалось кожей. Прозвище у пришедшего Шило – подходило ему как нельзя лучше. Он принес гашиш и раскуривал его с Муравьем и Юркой. Рассказывал, что вчера кто-то обстрелял их пост, ранили одного бойца в живот.
– В гробу я видал эту Чечню! – Шило затянулся, на конце папиросы зарделся огонек. Затем передал «косяк» Юрке и выдохнул: – Приезжали какие-то «перцы» из 276 полка, рассказывали, как их расхерачили. Половину состава «чехи» или убили, или ранили. У нас поговаривают, что на днях и нас в Грозный кинут. Я на такое не подписывался.
– Да… У нас тоже треплют, – Долгополов длинно затянулся «косяком», задержал ненадолго дыхание и, откинув голову назад, медленно выпустил дым. – А че делать?
– Валить отсюда надо, братва, – Шило принял у Юрки «косяк» и вдул Муравью «паровозом».
– Ага… Свалишь ты отсюда, – парировал Юрка.
– Я – свалю.
– Ну и как ты свалишь? – Муравей глядел на него странно выпученными глазами, зрачки стали узкими, как у хамелеона.
– Свалю, – повторил Шило. – На зоне, знаешь, как делают, чтобы на больничку свалить?
– Ну?
– Берешь полотенце вафельное, мочишь его в ледяной воде и туго на руку наматываешь. Потом, когда она неметь станет, бьешь о спинку кровати со всей дури. Херакс! И все – закрытый перелом. И ни одна «скотина» не догадается. Можно еще ногу положить вот так, – он прислонил коленом ее к углу ящика, который у нас был вместо стола, и показал на среднюю треть ребром ладони. – И вот сюда кто-нибудь прыгает сверху. Тоже нормально ломается.
– Ну на хер! А если срастется потом неправильно? – Юрка улыбался.
– Херня. Главное, свалить отсюда, пока живой. А там видно будет.
Было противно слушать, как вот этот здоровый, физически сильный человек, помышляет о такой низости. Он, значит, свалит отсюда, а остальные должны воевать, в том числе и за него.
Не знаю, чем закончился разговор, потому что пришел прапорщик Рудаков и приказал собираться. Я ушел. А когда вернулся, не обнаружил своих ватных штанов. Вместо них были чужие, промасленные на коленях, грязные и на размер больше. Никто из наших не знал, куда подевались мои штаны, а Муравей, отвечая на мой вопрос, отводил взгляд. Порасспрашивав и ничего не добившись, расстроенный, я долго не мог уснуть. Глядел на отблески огня, играющего в печи, слушал потрескивание дров. На душе было гадко, ведь до сих пор у нас не было воровства. Я был уверен, что мои штаны украл Шило. Сказал об этом Женьке, но тот раздраженно стал отпираться:
– Ты че, предъявить ему хочешь? – маленькие карие глазки неприятно буравили меня. – А ты знаешь, что он человека по малолетке вальнул? Он отмороженный. Ты, Медицина, успокойся лучше. Никто этого не видел, и хрен ты что ему сможешь предъявить. Так что забудь.
Женька был прав, нет у меня доказательств, только уверенность – и все. И если даже Шило придет снова, то доказать, что это он забрал мои ватные штаны, я не смогу, потому что они у меня не были подписаны. С этими невеселыми мыслями я и заснул.
Глава 3
Сегодня решаю побриться. Щетина у меня не слишком густая и не столь грубая, как у отца, но за несколько дней ощутимо отросла, отчего вид стал неряшливый. Я набрал на кухне в ведро горячей воды, которой мыли котел из-под компота. Она желтоватая, вкусно пахнет черносливом, и в ней плавают мелкие частицы сухофруктов. Правильнее назвать это помоями. Разложив у костра на ящике мыло, бритву и помазок, разделся по пояс и, согнувшись, плескаю на лицо и шею.
Рядом стоит Понеделин и держит котелок, из которого будет поливать мне, через плечо у него вафельное полотенце. Я долго намыливаю помазок, чуть смачивая его из ладошки, пока не образуется пена, и наношу ее на лицо. Затем беру бритву и, взобравшись на подножку КрАЗа, бреюсь, поглядывая на себя в боковое зеркало. Очень неудобно. От моего дыхания оно слегка запотевает и затем покрывается паутинкой льда.
– О-о-о! Медицина, ты что… бреешься?
Подошел срочник-танкист по прозвищу Зверь и наблюдает за мной. Он стоит широко расставив ноги. Кирзовые сапоги с обрезанными голенищами, как у всех «дедов», хотя ему по сроку службы такие носить еще не положено. Руки в карманах, шапка на затылке, из-под нее торчит чуб темных волос.
– Не-е. Книжку читаю, – отвечаю я.
Зверь проводит рукой по своим небритым щекам, отчего вид у него тот еще – как у помойного кота, и задумчиво произносит:
– Может, и мне побриться?
– Побрейся, а то видок у тебя, как у бича.
– Да… Ты долго еще?
– Не-е, заканчиваю.
– Бритву дашь? А то у меня нет.
Я скребу над верхней губой безопасной бритвой. Лезвие уже давно тупое, больно дерет кожу, и по розовым следам на пене понимаю, что местами порезался.
– Не-а, не дам.
– Ну по-братски, Медицина…
Опустив руку со станком, поворачиваюсь к Зверю, улыбаясь, гляжу на него. Тот все в той же позе, засунув руки в карманы брюк, чуть наклонясь вперед, скалится своей по-волчьи обаятельной «улыбкой зэка». На месте отсутствующего переднего зуба сверху зияет пустота, и смежные зубы словно бы склонились к ней. Красота и уродство привлекают людей. Каждый раз, когда Зверь улыбается, мой взгляд непроизвольно фиксируется на этом провале, словно в нем скрыта некая загадка, которую необходимо разгадать. И я не могу оторвать глаз, как когда-то в детстве в самолете от горбуна, на которого бесстыже пялился. – Понимаешь, Зверь, зубная щетка, ложка и женщина – средства индивидуального пользования.
Находящиеся рядом смеются, и я вместе с ними. Мне нравится только что придуманная шутка. Зверь улыбается во весь рот, но, совершив усилие, делает обиженный вид:
– Да ну тебя… Я тебя как брата прошу, а ты ржешь.
– Не-е, братан, я тебе на полном серьезе говорю. Видал, как я порезался?
Он подходит ближе и рассматривает мое лицо:
– Ну и что с того? Ну порезался, бывает.
– А то, что через эту бритву ты можешь от меня заразиться СПИДом или гепатитом.
Его физиономия вытягивается от удивления, а несколько человек, присутствующих при беседе, переглядываются.
– А у тебя что, СПИД?
– Нет, конечно. А у тебя?
