* * *
Я возвращался в общину со смешанными чувствами. С одной стороны, хотелось рвать и метать, и начать наказывать. С другой стороны… почему-то также хотелось наказывать. Как ни крути, а хотелось наказать. Вот иду и посматриваю на облегающие женское тело штаны и куртку, и хочу наказать. Да так, чтобы не один раз.
Нет, придётся сдержаться, причем во всех смыслах. И в отношении сельчан прежде всего. По крайней мере, стоит воздержаться от исключительной меры социальной защиты. И нет, я не имею в виду казнь, ее я даже не рассматриваю. Для меня исключительной мерой является изгнание людей из общины.
– Пока тут будьте! – сказал я, указывая на небольшую поляну перед рекой и нашим островом. – Я вернусь к вам.
Конечно, оставил в наблюдателях сразу четверых человек. Одного Волка, Лисьяра, ну и двоих его людей. Сам же возвращался на поселение. Был готов к продолжению споров и посматривал на Дюжа, чтобы он не отставал и, если уж придется, то хотя бы своим присутствием помог мне.
Но… что же я увидел по возвращении?
– Когда выходили, тут был лес, – усмехнулся Лучан, указывая на место, где словно те муравьи, не менее чем три десятка человек, трудились в едином порыве.
Мне помахали руками и что-то выкрикнул Макар. Я не всё расслышал, так как стоял треск, крики: «Берегись!». То и дело валились деревья. А ведь работали сейчас практически одними топорами, но получается, что выходило еще более продуктивно, чем раньше.
Я остановился и посмотрел на это представление. И бабы, и мужики облепляли дерево, с двух сторон его подрубали, не останавливались, лишь только периодически сменяли друг друга. Подрубали мужики, женщины продолжали работу.
– У-ум! – промычал Дюж, показывая пальцем в сторону кипящей работы.
Я сам до конца не понял, как, но кажется, что понял его.
– Иди помоги, если хочешь. Только с вниманием и с тщанием, не зашиби никого. Будешь валить деревья, так смотри, кабы никого не было рядом! – наставлял я своего воспитанника. – Ты всё понял?
Дюж кивнул головой. Вот на что хватало у него разума, так если что-то непонятно в моих словах или он сомневается, то обязательно скажет, чтобы я повторил. Вернее, покачает головой или промычит.
С полными штанами радости (а в тех штанах, что носил Дюж, поместиться может очень много) огромный ребёнок, расставив смешно ноги в стороны, побежал помогать работникам. Вот так же он и в атаку идёт. Только тогда мне это смешным особо не казалось. А теперь, так и улыбнулся. Чего там… Рассмеялся.
Крик, визг – бабы порскнули в рассыпную, завидев радостно бегущего к ним помощника. Если прибавить сюда ещё и впечатление от того, что огромный человек в синяках и без переднего зуба, а улыбается он ярко и не стесняясь, то – как бы не «вот оно, моё наказание» для всех. Теперь спать спокойно не смогут, всё будет мерещиться бегущий Дюж.
– Голова, там тебя кличет Глеб-кипчак, – подошел ко мне Лисьяр.
Пришлось даже специально притормаживать. Ноги прям несли вперед. Вот и поди разбери, что это: или какие-то истинные, глубинные эмоции; или… Девушки же ходят в бесформенных одеждах, крепко скрывают свои прелести. А тут… Кожа, изгибы тела…
– Чего ты хотел? – спросил я, нарочно отворачиваясь в сторону, чтобы не смотреть на Танаис.
– День клонится к закату. Дозволь остаться с вами! – спросил Глеб.
– Добро! Здесь пока оставайтесь. Нечего куда-то уходить в ночь. Мы подвезём вам одну из… нет, не одну, а три кибитки – крытые телеги, которые наверняка будут вам знакомы. В них переночуете, – сказал я.
– Госпоже отдельную! – сказала женщина в годах на ломанном русском языке.
– Пойдите по лесу, может найдете добрые дома! – усмехнулся я.
– Невежда, – тихо пробурчала Танаис.
Я сделал вид, что не услышал. Вступать в дискуссию? Нет, не стоит.
Потом еще раз приказал смотреть за пришлыми. При этом сменил главного соглядатая.
Думал сперва кому-то другому поручить такое дело. Но не смог с собой совладать и всё-таки назначил генуэзца. В связи с тем, что у него любовь с Любавой, он менее опасен для строптивой красотки.
И вот, как так получается, что умом я прекрасно понимаю, что со мной происходит, но всё равно же думаю несколькими иными частями своего тела. Впрочем, назначение Лучано особо не противоречит и разуму.
Ну а дальше я и сам пошёл работать, как и все те, кто был со мной в поиске потенциальной угрозы, оказавшейся строптивой девицей в кожанных штанах. Труд – он ведь всегда сближает людей, а еще и выбивает всякие мысли. И пусть, несомненно, должны последовать хоть какие-то репрессии (без реакции оставлять бунт нельзя), но люди должны видеть справедливость, а не моё барское отношение к ним. И не боюсь я ручки замарать.
А вот то, что за полдня мы сможем повалить столько деревьев, сколько пойдут на строительство ещё одного дома, – это вдохновляет.
– Власта выгнать из дома. Пусть строит себе и своей жене шалаш. На сегодня лишить еды. Будет артачится – выгнать! Акулина… – сказал я и увидел, как напрягся Мстивой. – Пусть с повинной придет и поклянется богам, что не станет более перечить мне. Ну а не будет этого, то и ты, Мстивой, отвечать за свою жену станешь.
Вот и приходится раскручивать маховик репрессий.
– Можно прийти к тебе ночью? – спросила Беляна, пряча глаза.
Я остановился. Неожиданно прозвучал вопрос в спину. Посмотрел в сторону, где, за деревьями, у холма, располагались и осваивались до крайней степени странная компашка из половцев.
– Да, приходи! – сказал я.
Лучше Беляна в руках, чем Танаис в мечтах. Может получится дурь выбить из себя. А то уйдут завтра половцы, а впечатления у меня останутся.
Глава 3
Холм у поселения
5 января 1238 года
Беглецы укладывались спать. Даже Танаис, обычно скрывающая свою усталость, и то беззастенчиво зевала и с нетерпением смотрела, как верная служанка Карима выстилала в кибитке шкуры и шерстяные ткани.
– Ну? Дочка? Как ты? – спросил Глеб Вышатович свою воспитанницу.
– Не называй меня так! Ты роняешь мое благородное рождение! – сказала девушка, высоко подняв нос к верху.
– Передо мной не будь гонорливой! – потребовал Глеб.
Танаис тут же сжалась. Устала она, да и действительно, перед кем кичиться своим происхождением? Тем более, что Орды, которой отец Танаис был первым беком, советником хана, больше нет, почти все убиты, а кто остался в живых пошли на службу к монголам. Убита, а до того осквернена, мать Танаис, благородная дочь ближнего боярина князя Олега Игоревича Курского.
Мать некогда была отдана замуж за благородного представителя Орды, причем принявшего христианство и бывшего так же наполовину русичем. Так что Танаис воспитывалась скорее в русской, христианской, традиции, чем была дочерью Степи.
Впрочем, это же как посмотреть. В седле девчонка сидела не хуже лучших всадников Орды Бирюка, из лука стреляла получше иных. Вот только у Танаис лук был несколько облегченный, все же силы ей недоставало для полноценного использования кипчацкого лука. Но она и со своим оружием не была безобидной.
– Мы должны уходить, – постаралась строго и решительно сказать Танаис. – Может в Курске найдем себя, или у кипчаков, что на Днепре и еще не разорены монголами.
– С чего бы нам уходить? Я от этих изгоев опасности не чую. Да и разве ты не заметила, как на тебя смотрел этот… головной их, Ратмир? – усмехнулся Глеб Вышатович.
– Так что, подложить меня под него хочешь? Или не от этого я бегу? – сделала вид, что разъярилась Танаис.
Тут же, услышав лишь только часть разговора, встрепенулся Айрат – один из ближних воинов убитого хана Бурюка. Айрат был безнадёжно влюблён в Танаис и готов следовать за ней хоть на край света.
Часть воинов разбитой Орды решила примкнуть к другому половецкому роду, который сориентировался и перешёл на сторону захватчиков. Среди предателей были родичи Айрата. Но он решил последовать за Танаис.
– Он не посмеет тебе причинить боль. Я уже смог спросить его людей. Отроки охотно рассказывали, как он – Ратмир. А еще… Человек, который подобными очами зрит на тебя, не способен причинить боль. Да если бы они хотели, то сразу бы стреляли, да тебя в рабыни забрали бы, – спокойно говорил сотник Глеб.
– Да как ты смеешь? – взбеленилась Танаис, словно бы и не была уставшей. – Я бегу от рабства, и никогда не буду рабыней. И Ратмир мне этот… Я была готова его убить.
– Меня не обманывай! Я как-никак родной дядька тебе и растил с мальства, – сказал Глеб Вышатович.
Танаис же продолжала пилить взглядом родного брата своей матери.
Некогда Глеб приехал в Орду Бурюка проведать свою сестру Елену, вышедшую замуж за славного бека Орды. Ну и влюбился Глеб Вышатович в кипчацкую девушку. Страсть была всепоглощающая, любовь, которую некоторые половцы ставили в пример жениху и невесте.
Но она умерла потом при родах, как и ребенок… Глеб же остался в Орде рядом с сестрой и племянницей, тем более что к этому времени уже произошли изменения в Курске и власть снова, как это часто бывало в русских княжествах, сменилась.
– Давайте спать! – сказала Танаис, поглядывая в сторону Айрата.
Он ей вроде бы и нравился, а может и нет. Или да? Парень-то достойный. И рода благородного… Ну бывшего благородным до того, как не произошло предательство. Но то, что девушка побаивалась Айрата – точно. Он был ревнивый, и не приведи Господь, еще услышит и поймет на что намекает дядька Глеб.
Ведь это именно Айрат освободил от пут Танаис, когда ее собирались насильно выдать замуж за одного из представителей перешедших на сторону завоевателей родов. И монголы и кипчаки пробовали сохранить хотя бы видимость законности происходящего. Так что через Танаис предатели собирались легально завладеть богатствами ее отца, убитого.
Да и красавицей она была и остается. Так что всем завидная невеста. Кроме только что нрава своего вольного. Вот и сбежала, куда глаза глядят. Сорвались тогда в ночи, и в путь.
– Нам было бы хорошо переждать время вот в таком захолустье, но чтобы иметь возможность уйти в любой момент. Появляться в Ширукане или еще где на больших стойбищах то же опасно. Тебя захотят взять в жены, но это будут не благородные беки, ибо за тобой уже не стоит отец и сильная Орда. Так что, дочка, тебе решать… Норов только свой убавь! – сказал Глеб, подошел, три раза поцеловал в щеки свою племянницу. – Черна ты в батюшку своего, но иная красота вся в матушку. Смотрю на тебя и словно с Еленой вижусь.
Старый воин резко отвернулся и пошел к кибитке, которую выделили ему с другими бойцами, что сбежали от предателей Орды Бирюка. Отвернулся, чтобы не было видно слез мужчины. Нельзя ему показывать свою слабость.
Он хотел было еще раз объяснить, в каком положении они находятся. Но… Не стал. И так понятно, что нет серебра, у них у каждого только по одному коню, ну и всего одна телега, где хранится очень скудный скарб, состоящий в основном из оружия. Нет еды, нет четкого понимания, что делать.
Некуда идти. Ведь Танаис тут же станет чьей-то наложницей. Понятно же, что другие кипчаки, задонские, западные, не будут уважительно относится к ней, красивой, но без силы, что может постоять за честь девушки. Погибнет Глеб, убьют Айрата, которые не смогут просто наблюдать за тем, как собираются позорить Танаис. И все… Так что было бы неплохо остановится здесь, в, казалось, уголке здравоумия, когда вокруг все сходят с ума.
–Утро вечер разум, – сказала немолодая служанка на ломанном языке.
И все согласились с ней. Только лишь Айрат то и дело бросал недобрые взгляды в сторону Глеба. Он понимал русскую речь, хоть и не слышал всего разговора дядьки и его племянницы. Но сразумел, что может получить себе конкурента за сердце красавицы Танаис.
* * *
Поселение
5 января 1238 года.
Солнце уже спряталось и не только за тучи, но и ушло с горизонта. Наступал не вечер, уже ночь. День был таков, долгий и сложный, противоречивый, что не подвести итоги и не поговорить с людьми было нельзя.
Я смотрел на сосредоточенные лица совета старейшин. Они смотрели на меня. Всё-таки если не чёрная кошка, то уж точно чёрный котёнок пробежал между нами. Такой, дикий, злой, способный если не сильно расцарапать человека, то оставить следы на руках того, кто его решил погладить
Сделанного не вернешь и недоверие нужно хоть как-то преодолевать. Иначе как жить и развиваться дальше? Вот и хмурился я, продавливая своим грозным взглядом людей.
Моё суровое серьёзное настроение, многозначительные паузы, не менее таинственные взгляды и жесты… Ничего из этого не сулило шутливого разговора или даже обычного.
– Мы убегали от войны, но от неё нигде не скрыться. Там, где войны нет, то много последствий от неё. Ошибся ли я с местом нашего побега? – я обвёл в очередной раз глазами собравшихся. – Разве же у нас кто-то умер? Али погиб кто в лютой сечи?
Собравшиеся молчали, ждали продолжения моей отповеди. Да, наверное, я не только говорил с ними, но и продолжал свой внутренний диалог, вываливая аргументы в пользу своего решения прибыть на Дон.
– Путь на север закрыт, на восток – также. Можно было идти на запад и в Киев, но и там половцы, пусть и большей частью союзной Руси, – но и они нам не помогут, – продолжал я свой монолог.
– А сюда по весне придут ордынцы, – Любава превращала мой монолог в диалог, или даже в дискуссию.
– Придут. И может так быть, что я им поклонюсь, – последняя фраза далась мне очень сложно.
Настолько, что это не могло пройти мимо собравшихся.
– А якоже «месть лютая», о чем ты вещал ранее? – явно с негативной интонацией спросил Мстивой.
Я не сразу ему ответил. Мне нужно было собраться с мыслями. Побороть то противоречие, которое во мне бурлило от уже произнесённого. Да, до сих пор не прошло желание срываться с места и бежать громить монгольские отряды, уводящие в рабство русских ремесленников, молодых мужчин, красивых женщин.
Вот только нужно включать голову и быть более изворотливым, чтобы побеждать. Ведь для победы, по сути, нужен один из двух основных факторов: сила, способная побеждать и переломить существующее положение дел; или, если силы недостает к открытой войне, ты партизанишь. Так меня учили еще в школе, так я воспитывался на подвигах белорусских, украинских, русских… советских партизан.
Долго размышляя, даже после того, как я уже, казалось бы, решил для себя принять второй вариант моей борьбы. Я до сих пор, как та собака на сене, не могу отказаться и от первого варианта – с грубой силой, но уже готов применять второй. Бить можно и нужно исподтишка.
А как хочется, чтобы вот так вот выйти в чистое поле, усмехнуться тысячам врагов, произнести шутку вроде того, что замаешься ты их хоронить после лютой сечи. Ну и – в бой, с выкаченной вперёд грудью и с мечом наперевес. Красивая, геройская, но, по сути, бессмысленная смерть.
Чтобы противостоять монголам в чистом поле, необходимо, чтобы было хотя бы тысяч двадцать ратников. Да таких, чтобы слаженно работали, с железной дисциплиной. И чтобы вооружены были чем-то, что неприятно удивило бы противника. Да и придумать тактику против их обстрелов из луков издали.
Нет, это нереально. Пока что. Где взять столько воинов? Но это еще один вопрос. Набрать войско можно хоть бы из наемников в Европе. Но дисциплина… Да нет, в этом направлении и думать забыть, если только без поддержки князей.
– Коли поведать вам кратко, что я мыслю и думаю, то скажу так: кланяться ордынцам не желаю, но выслеживать их после и бить из засады – вот мои чаяния и то, к чему склоняюсь я, – сказал я.
Мстивой ухмыльнулся. Конечно, я завернул, но для воина было главным – бить врага.
– А я уж было мыслить стал, что покориться ты удумал, а ещё того горше – сдать всех людей и встать рядом с татарвой супротив русичей, – сказал воин.
– Так, а после первой же засады придут ордынцы и выжгут нас всех, – сказала бабка Ведана. – Людям сия задумка не по нраву нынче придется. Они мирно жить желают. Так что сказать им, что поклонишься ордынцам, а они и не тронут, люди поверят и жить дале станут.
– Врать? – спросил я.
– Во благо! – ответила Ведана.
Я окинул взглядом присутствующих. Макар кивал в согласии, Мстивою было, как я понимал, уже все равно, что так с людьми и с бытом, он готов сражаться. Получается, что если соглать, то всем сестрам по серьгам раздастся? Тогда да, ложь во благо.
– Но если и выйдет замириться, показать, что мы не воюем, а дань приносим ордынцам, то не значит, что не будем готовится к войне и на поселении, и везде. И людям потребно говорить, что поставив крепость на острове, подготовив пороки, или как латиняне называют, катапульты, если у нас будет не менее сотни воинов… – я посмотрел на Мстивоя, чтобы тот продолжил мою мысль.
– Тогда кабы не две тысячи ордынцев нужно будет, иначе нас и не взять, – сказал он.
– И не пройти будет сюда великой конницей, а мы еще и засеки по весне почнем ладить… Но то на край, лучше избегать нам подобной войны, – сказал я.
Было видно, что Мстивой со мной согласен во всем и готов к подобному развитию. А вот бабка Ведана, на удивление бывшая сегодня согласная сомнениям деда Макара, в отрицание качала головой.
– Если всё по уму сделаем, да соберём тысячу ратников, то и против всей орды выстоять можно, – словно бы в него вселился хвастливый подросток, с огоньком в глазах говорил Мстивой.
