Михаил Ланцов "Железный лев. Том 2. Юношество"

– А то как же! Нужно быть осторожным и не дать ненависти захватить себя. Бить нужно с любовью и только с любовью.

– Экий вы затейник… – усмехнулся цесаревич, но как-то мрачно и грустно. – А как же «блаженны кроткие»?

– Я не хочу быть блаженным, – пожал плечами граф.

– Отчего же?

– Проверочным словом к «блаженному» я вижу слово «блажь». Из-за чего «блаженный» в моих глазах не «счастливый», как ныне принято думать, а «дурной», «сумасбродный», «бредовый», «нелепый», «юродивый» наконец.

– Хм… к-хм… – поперхнулся Александр Николаевич. – Я слышал, что вы служите алтарником при архиепископе. Вы с ним не хотите это обсудить?

– Мне же Вольтер по душе, – оскалился Толстой. – А он ценил здравый смысл, иначе бы при Фридрихе Великом он не выжил. Как вы думаете, чем, кроме епитимьи, это обсуждение может закончиться для меня? Просто я для себя решил, что мне быть юродивым без надобности.

– Но… Лев Николаевич, вы же понимаете, что при таком подходе у Нагорной проповеди совершенно теряется смысл?

– Отчего же?

– Блаженны кроткие, ибо примут они в наследие землю. Как этот тезис понимать с вашим подходом?

– Дурны кроткие, ибо их закопают.

– О как! – ахнул Александр Николаевич. – И почему?

– Про «блаженных» я уже сказал. А принятие в наследие земли – это аллегоричный образ. Строго говоря, все Святое Писание построено на них, ибо так тогда писали. Вспомните «Илиаду» и «Одиссею», в которых практически ничего не говорится прямо. Или скальдическую поэзию, которую сочиняли тысячу лет спустя. Там то же самое. Я полагаю, что «примут в наследие землю» – это иносказательный образ. Явно чего-то в духе «приказали долго жить» или как-то так. И ближайшим смысловым аналогом мне видится погребение в землю.

– Хм, хм… – покачал головой Александр Николаевич. – А «Блаженны гонимые за правду, ибо их есть Царствие небесное»? Как это понимать?

– Тут не сказано, что они будут править в Царствии небесном, – пожал плечами Лев Толстой. – Скорее всего, это развернутая аллегория, для более привычных нам фраз «преставился» или «бог прибрал», то есть отправился на небеса. Так что фраза сия переводится на нормальный русский язык, как «Дурны гонимые за правду, ибо они отойдут в лучший мир». И в этом есть своя сермяжная правда. Или вы скажите, что за правду не убивают как у нас, так и в Париже с Англией?

– Ну… Лев Николаевич… Я даже не знаю, что сказать.

– Это не так уж и плохо, – впервые улыбнулся граф. – Быть может, вы и архиепископу не расскажете. Убить не убьет за такое, но приголубит посохом уж точно. А мне моя спина дорога.

– Вот теперь я вижу – натурально вольтерьянец, – расплылся в улыбке Александр Николаевич.

– Ваш вольтерьянец, – заметил Шипов.

– Я уже понял, – кивнул цесаревич в сторону оружия, разложенного перед ним. – Впрочем, я все же должен отреагировать на ваши рассуждения о христианстве, Лев Николаевич.

– Они вас заинтересовали?

– Скорее они меня ужаснули. И я очень надеюсь, что вы более никому их не расскажете.

– Но почему?

– Потому что это ересь! – излишне жестко произнес, почти что рявкнул Александр Николаевич. – Если вы прочтете всю Нагорную проповедь как единое произведение, то, без всякого сомнения, это увидите. Все эти ваши игры со словами – пустое. Занятное, может быть, даже веселое, но пустое. И опасное! Будь я так же набожен, как мой отец, вас бы за такие слова уже в железо заковывали.

Лев промолчал.

Устраивать религиозные дебаты он не собирался. Себе дороже.

Цесаревич же воспринял это по-своему.

– Я передам архиепископу, чтобы он наложил на вас епитимью за злословие. Скажу – много ругались. Почитаете молитвы месяц. Подумаете над своим поведением. И чтобы я больше таких слов от вас не слышал! Ясно ли?!

– Так точно, – равнодушно произнес молодой граф.

Он не злился.

Провоцируя собеседника, он думал об еще более жесткой и агрессивной реакции, хотя в душе и надеялся на то, что этой придумкой получится увлечь цесаревича. Но… получилось так, как получилось.

– Александр Николаевич, и все же, зачем вы меня вызвали? Досужие разговоры о житье-бытье вас не интересуют. Религиозные споры тоже. Тогда что?

– Мне надо, чтобы вы примирились с Анной Евграфовной и моей сестрой.

– Я с вашей сестрой не ссорился. Мы даже не знакомы.

– Однако она по вашей милости пострадала.

– Насколько я знаю, пострадала она по своей дурости. Уж простите мне мой язык, но идти к вашему родителю с такими вопросами – это перебор. Она на что рассчитывала? Что он одобрит ей интимное белье для внебрачных приключений? Ну что вы на меня так смотрите? Неужели моя ересь все же оказалась достаточно правдивой?

– Вы, Лев Николаевич, умеете провоцировать, – нервно хмыкнул цесаревич.

– Я могу позволить себе роскошь говорить правду в лицо.

– А почему вы так считаете? – заинтересовался Александр Николаевич.

– Я служу России и вашему родителю как ее персонализации. По доброй воле и искреннему убеждению. Без принуждения и подкупа. Из-за чего и делаю то, что считаю правильным. Мне без разницы чины и награды. Я делаю то, что должно.

– Даже если это будет стоить вам жизни или свободы?

– А почему нет? – чуть подумав, ответил Лев Николаевич.

– Интересно… – задумчиво произнес цесаревич.

На этом их разговор завершился.

Наследник взял паузу, чтобы разложить по полочкам то, что услышал. Молодой же граф отправился к архиепископу с запиской от старшего сына царя. Каким бы ты ни был веселым и находчивым, но за свои слова порою отвечать было нужно…

Глава 6

1845, май, 5. Казань

Лев Николаевич пил чай.

Ароматный.

Вприкуску с вареньем из молодых сосновых шишек в сахарном сиропе. Но его настроение было ни к черту.

Архиепископ развернулся на всю катушку, и вот уже вторые сутки молодой граф увлеченно читал молитвы. Что там цесаревич написал – Лев так и не узнал, но теперь ему было не до шуток. Да, каким-то явным страданием это не назвать. Просто слишком много времени уходило и сил. Полная утренняя служба, а потом еще сотня покаянных молитв. И вечерняя туда же. Это утомляло. Психологически. И филонить было нельзя, так как к нему приставили человечка, который приглядывал и галочки ставил. Старого. Который уже о душе печется, а потому не пойдет на сговор.

Одна радовало – такое всего на месяц.

Плюс пост.

Не строгий, но неприятный. И Лев Николаевич был уверен – уж что-что, а проконтролировать его выполнение архиепископ в состоянии.

Вообще ситуация с наказанием выглядела крайне раздражающе.

В эти самые годы почти весь высший свет увлекался мистическими кружками, в том числе спиритическими. Однако никто и слова им не говорил. А как Лев Николаевич знал, отдельные такие встречи посещал и лично император, не говоря про его детей.

Вот и злился.

Да, что дозволено Юпитеру, не позволено быку. Однако это все равно выглядело мерзко. Причем к архиепископу у него вопросов не было. Он сделал как сказали. И даже провел с Толстым вполне полюбовную беседу о спасении души и сквернословии. А вот цесаревич…

Либерал ведь.

До мозга костей либерал.

А поди ж ты, какая цаца. Обиделся. Ведь не из-за трактовки христианства он наказал, а за сказанную ему в лицо правду. Здесь так было не принято, тем более такие вещи. Вот и заело… Задело…

Звякнул колокольчик, пропуская посетителей.

И все притихло.

Лев Николаевич сидел в своем кабинете на втором этаже и даже как-то напрягся. Такое редко происходило.

Невольно взял капсюльный револьвер – один из первых экземпляров. Взвел курок. И, заняв более удобную позицию, приготовился стрелять. Да, вопрос самовзвода нормально пока решить не удавалось. Но некое подобие Remington 1858 у него уже имелось.

Штучно.

С рамкой, изготовленной из латуни[16 - Pietta выпускает реплику Remington 1858 с такой рамкой. Ресурс падает до 2–3 тысяч выстрелов с 5, в остальном же работает вполне надежно.].

Но имелось.

Причем барабан откидывался вбок, что позволяло очень быстро менять заранее снаряженные барабаны. Их-то молодой граф перед собой и выставил.

Послышались приближающиеся шаги.

Несколько человек. И на слух – кто-то не из служащих заведения. У них всех другая обувь.

Подошли.

Остановились.

Раздался стук в дверь и голос администраторши:

– Лев Николаевич, к вам гости.

– Войдите. Не заперто.

Дверь беззвучно открылась, и на дуло револьвера уставился Александр Николаевич. Нервно сглотнул. И вяло улыбнулся:

– Вы всех гостей встречаете пистолетом? Как вы так живете?

– Вашими молитвами… Хотя нет. Моими. Со вчерашнего дня.

– Неужто вы обиделись?

– На обиженных воду возят, – пожал плечами граф, опуская пистолет и чуть отворачивая его в сторону, но курок не снимая с боевого взвода. – Нет, Александр Николаевич. Просто устал.

– Какой странный у вас пистолет. Никогда таких не видел.

– Это револьвер. Впрочем, на его разработку и изготовление я пока еще не получил высочайшего дозволения от вашего августейшего родителя. Так что его еще не существует в природе. То ли мой запрос где-то утонул в ворохе бумаг, то ли Николай Павлович не считает нужным производить в России такое оружие, то ли еще чего-то.

– Вы позволите взглянуть?

– Мы в мир принесем чистоту и гармонию… – начал Лев декламировать известное стихотворение Дмитрия Климовского, параллельно убирая револьвер с боевого взвода и, развернув стволом к себе, пододвигая по столу к цесаревичу. – Все будет проделано быстро и слажено. Так, это не трогать – это заряжено.

От дверей хохотнул Шипов.

– А вы поэт! – воскликнул Александр Николаевич, утирая выступивший пот рукой.

– Это не мои стихи. К счастью.

– Почему же к счастью?