Дядя Степа с сомнением посмотрел на психолога. Потом махнул рукой:
– Да давай уж в салон! Тут в водяного с вами превратишься!
Мы втиснулись в узкую в плечах «эмку». Дядя Степа перед тем, как усесться на переднее сиденье рядом с водителем, снял шляпу и стряхнул с нее воду – набралось ее там немало. Еще недавно он таскал исключительно длинную матерчатую куртку и блатную кепку, внешне сливаясь со своим беспокойным уголовным контингентом до полной органичности. И вот теперь плащ с фетровой шляпой. Наверное, в начальники метит.
Машин на улицах в воскресенье почти не было. Грузовики сплошным потоком начнут завтра ранним утром свое неумолимое и рассчитанное, как часы, движение, снабжая гигантский город продовольствием, товарами, сырьем – в общем, всем. Черные лимузины пока еще стоят в гаражах и терпеливо ждут своих хозяев, которых надо будет развозить по конторам и министерствам. Сегодня же выходной. Притом мутный, мокрый, будто вопящий – сидите дома, отдыхайте и не высовывайтесь.
Ехать нам пришлось на окраину Москвы, где наползающий многоэтажный город вступил в обреченную на победу схватку с окрестными деревеньками и частными строениями. Возводились семи-восьмиэтажные жилые дома, из стороны в сторону водили своими длинными клювами гигантские подъемные краны – стройке любое, даже самое мокрое, воскресенье нипочем.
Усатый и хмурый водитель «эмки» пару раз заехал не туда. Выматерился с чувством. Затормозил. Вытащил карту. Сверился, старательно водя по ней пальцем. И снова по газам. Вот мы свернули на прямую улочку, состоящую из деревянных строений, доживающих последние дни, – из большинства уже были выселены жильцы.
Машина застыла у дощатого деревенского домика на три окошка. За ним – небольшой участок с яблонями и сараем. Покосившийся местами штакетник. Все не то чтобы запущено, но сразу было видно – постоянно тут не жили.
– Это родовое гнездо твоего Хазарова, – Дядя Степа настырно продолжал именовать убиенного моим, в глубине души надеясь, что мы все-таки заберем это дело в свое производство. – У него просторная квартира в Москве. И еще этот дом от отца.
Теперь понятно. Никакая это не подмосковная дача ответственного работника, а идущий под снос кусок чьего-то детства, который до последнего поддерживали и сохраняли в относительном порядке, но время его вышло.
– Чего он сюда в такую погоду приехал? – спросил я.
– Да кто его знает. Дом под снос. Может, так прощался с ним. Под шум дождя и в одиночестве.
– Или была назначена какая-то встреча. Тайная, – предположил я.
– Или интимная. Седина в бороду, бес в ребро, – скривился Дядя Степа в злой усмешке.
Заботкин хмуро посмотрел на него, хотел сказать что-то колкое, но сдержался.
Около дома стоял синий автобус с надписью «Милиция», автомашины патрульной службы и скорой помощи. И проходила так хорошо знакомая и будто вытягивающая свет и оптимизм из окружающего пространства процедура – осмотр места убийства. Совсем недавно здесь произошла трагедия, и воздух от этого сгущался и наливался изначальной злобой и тоской несовершенного мира.
Я встряхнул головой. Что-то совсем чувствительный и падкий на лирические переживания стал. Хорош рефлексировать, пора работать.
Осмотр места происшествия близился к концу. Привычная толкотня – следователь, эксперт-криминалист, медик, местный угрозыск. Все достаточно унылые, поскольку тут убийство, совершенное в условиях неочевидности, да еще не какого-то бродяги или алкоголика, а важного ответработника, связанного с оборонной промышленностью. Значит, их будут песочить и не слезут, пока преступники не будут установлены. А раскроется дело или не раскроется – это еще бабушка надвое сказала.
Выйдя из машины, я чуть не утонул в луже, ботинок провалился в грязь. Чертова погода! Чертовы бандиты!
Нас тут не особо ждали и не слишком нам обрадовались. Следователь аж скривился, как от зубной боли, увидев мое удостоверение. Хотя нечто подобное он и ожидал.
Я сказал ему, что привез человека, который может опознать погибшего. И следователь кивнул:
– Пошли.
По уголовно-процессуальному закону для опознания предмет предъявляется в числе еще двух похожих, чтобы обеспечить объективность выборки. Единственное исключение – опознание трупов. Те предъявляются в единственном экземпляре. Иначе процедура выглядела бы совсем кощунственно.
Санитар выдвинул носилки с телом из белого, с красным крестом на боку, массивного «ЗИМа», колеса которого тонули в грязи. Приподнял простыню.
Психолог судорожно вздохнул. Потом кивнул:
– Он!
– Назовите, кого и по каким признакам вы опознали.
– Антон Альбертович Хазаров.
Следователь, задав еще несколько уточняющих вопросов, удовлетворенно кивнул и отправился в автобус – завершать протокол и заносить в него данные Заботкина. А я присмотрелся к убитому.
Ну что, ничего хорошего. Изуродовано лицо – следы порезов и побоев. Видимо, прилично измолотили. Пытали?
– Какие еще телесные повреждения? – спросил Дядя Степа.
– Да вот. – Санитар сдернул простыню.
Труп был без кисти левой руки.
– Вот же… – прохрипел сдавленно, или, скорее, простонал, Дядя Степа. – Ручечник объявился! Снова. Но как, ешкин кот!..
Глава 4
Часом позже мы сидели и пили крепкий чай в кабинете начальника районного угрозыска. Дядя Степа был чернее тучи. И угрюмо излагал диспозицию:
– Ручечник. Серийщик. Первое убийство три года назад – в речной пойме на юге Москвы. Жертвой стал какой-то бродяга. Убит топором или похожим рубящим инструментом. Голову почти что отсекли. И там впервые убийца оставил свой автограф.
– Автограф? – приподнял я бровь.
– Ну да. Напоминание о себе. Знаешь, как пишут на заборе – «здесь был я». Только вместо надписи на заборе – метка. Знак. У Ручечника это отрубленная рука жертвы. Точнее, кисть руки. Обязательно левой.
– Ну да, – закивал согласно начальник местного розыска – полноватый, уже пожилой седой мужчина. – Заявляют так о себе всему миру! Вон он я, мучитель и душитель! Бойтесь меня и тешьте мое тщеславие!
– Примерно так, – кивнул Дядя Степа. – Хотя на самом деле что у них в башке – одному дьяволу известно. Но большинство из них не просто хотят удовлетворить безумные садистские желания. Они хотят славы.
– Какая-то не слишком громкая слава, – возразил я.
– В корень зришь, – похвалил Дядя Степа. – Одна из причин, почему у нас мало таких маньяков, – им просто негде заявить о себе. Нет трибуны. Это на Западе раздувают любое такое убийство как сенсацию, что для маньяка истинное счастье. У нас о таких вещах в курсе лишь немногие – прокурор да следователь. Ни одна газета такого не напишет. Так что серийщики у нас большая редкость. Недаром до сих пор поминают извозчика Комарова, который в двадцатых годах убил тридцать человек. Но во время гигантских кровавых катаклизмов, таких как войны, революции, убийства становятся обыденностью. Кровь течет рекой, пробуждая в душах зверя. Неудивительно, что шлюзы падают. Предохранители слетают. И появляются громкие налетчики с трофейным оружием. И тихие убийцы с топориками.
– И последние совсем неприметны, – поддакнул начальник розыска.
– Именно. Сидит такая сволочь в своем логове. Может быть кем угодно – учителем музыки, передовиком производства, тихим снабженцем. И вечером выходит с топориком на охоту. И вся наша агентура, все наши картотеки, все наши оперативные позиции тут бесполезны. Маньяки могут десятилетиями скрываться и попадаются только случайно – бывало и такое. А мы бессильны.
– Ну ты не наговаривай, Степан Степанович. Все же мы работаем. Угрозыск – это сила, – проворчал укоризненно начальник угрозыска.
– Да ладно, Иван Сергеевич. Ты же знаешь – хреново по этой линии мы работаем.
– Ну, как можем.
– После того бродяги двойное убийство в лесополосе, – продолжил Дядя Степа.
– Помню, какой шум стоял, – поддакнул начальник розыска. – Ориентировка за ориентировкой. Патрули с ног сбились. Личный сыск. И на выходе – ничего.
– Да, как серия пошла – все мы покой и отдых потеряли, – произнес Дядя Степа задумчиво. – И ничего не могли сделать и понять. Жертвами становились мужчины. Ни одной женщины, что исключало сексуальные мотивы. А какие были эти самые мотивы? Мы понять не могли. И тут меня вызывает начальник городского розыска, советует присмотреться к некоей персоне – обычный такой артельщик-снабженец. И якобы он может стать следующей жертвой.
– Значит, мотив все же нащупали? – поинтересовался я.
– Может, и нащупали. Но мне не доложили. Какая-то муть с самого начала творилась вокруг этого дела, будто силы там были непонятные задействованы. Ощущение какой-то игры… В общем, одно условие мне руководство поставило – артельщика того не дергать, не тревожить и вообще никак себя не проявлять.
– Все страннее и страннее, – хмыкнул я.
– Это ты еще не знаешь, что дальше было. Решил я по месту его работы провести рекогносцировку. Может, приставить наблюдение к объекту. Вот и увидел – со стороны складов идет человек. С мешочком. И с пятном крови на пузе. Ну а дальше как обычно: «Стоять!» Он на меня посмотрел, пожал плечами и деру. Но такие соревнования по бегу я обычно выигрываю, потому как легкий и спортивный. Настиг его на берегу Яузы. Тут он из мешка руку отрезанную вытряхнул. Потом выяснилось, что она тому самому артельщику принадлежала. Улыбнулся счастливо. И пропорол себе шею отверткой.
– Чего?! – изумился я.
– Сдох на моих глазах. Как собака. И, подыхая, в Яузу бултыхнулся, так что я весь вымок, его выуживая. Оказался псих закоренелый, фамилия Церковер. Давно уже на учете. Примерили его к другим убийствам – по всему выходило, что он их мог совершить. Дело Ручечника списали за смертью обвиняемого.
– Значит, Хазарова не он положил, – разочарованно произнес я – все надежды на быстрое разрешение дела развеялись. – И искать душегуба предстоит совсем в другом месте.
– Ну уж нет, товарищ контрразведчик, – покачал головой Дядя Степа. – Фирменный почерк маньяки просто так не меняют и не берут. Бывает, правда, передают по наследству. Или подхватывают… Так что искать надо здесь. Возле этого покойного психа…
Глава 5
Яшка ежился и страдал. Ему было плохо. Физически – промозглый осенний ветер, измокшее пальто с чужого плеча, да еще насморк. Цыгане вообще-то очень стойкие и здоровые, но тут вот подпростыл немного. Но еще хуже ему было морально.
Ну все, как говорят русские, у него через одно место. Табор простоял лето в лесах Московской области – цыгане выбирались в столицу только на работу. И все как-то неудачно. Подавали милостыню в этом году мало. Воровать становилось все труднее. А люди от цыган и цыганок с их «дай ручку, бриллиантовый мой, погадаю, все, что суждено, расскажу» шарахались, как от чумных.
Яшка промышлял по карманам на колхозных рынках и был сильно бит. Притом два раза. Один раз убежал от милиции. Все же хорошо, когда тебе двадцать лет, у тебя верткое тело и быстрые ноги.
В общем, было скудно, погано, и родня поглядывала на него, как на нахлебника. Ничего в дом не приносит, даром что цыган. Хоть бы лошадь какую украл, но и того не дождешься.
В итоге Яшка затосковал, оголодал и потянул руку, куда нельзя, – то есть спер у своих же толстый кошелек. Который те сами перед этим стянули в автобусе у какого-то жирного бобра.
Ну что, цыганского барона не слушал, закон нарушил. Выпороли Яшку всенародно, да еще опозорили, заклеймили – мол, посмотрите, какая гнусная воровская душонка завелась среди благородного кочевого народа.
Какой закон? Какой стыд? Сказано же – цыган создан Богом, чтобы воровать. Назначение у него такое. И воровать у своих, исходя из этого, тоже не грех. Грех попадаться, а потом стонать, когда тебя барон охаживает кнутом. Притом кнутом – это еще ничего. Мог бы и своей судебной булавой приложить, которой однажды по решению коллегиального цыганского суда на глазах всего табора прибил насмерть одну паршивую овцу.
Ладно, не получается по карманам лазить незаметно, тогда придем и возьмем. Яшка был полон решимости и готов был на все. Сегодня он принесет хоть сколько денег. Где возьмет? А где повезет.
Он сунул руку в карман и ощутил ребристую рукоятку «нагана». Его он тоже стащил, притом у родного дяди. Ничего, вернет, когда придет с добычей… Или вообще сбежит из табора, и тогда «наган» будет сильной подмогой на первое время.
Да, Яшка вполне созрел, чтобы кого-нибудь ограбить. Не видел ничего зазорного и в том, чтобы попутно пристрелить. Угрызений совести по этому поводу у него не было. Вообще человека вполне можно убить, если он не цыган… Если же цыган, то порой и нужно убить. Ох как нужно.
Он зажмурил глаза, и перед ними встали многочисленные глумливые рожи его обидчиков из числа дорогих и любимых соплеменников. Каждому по пуле было бы хорошим воздаянием… Эх, мечты, сладкие, но недостижимые.
Осенью темнеет рано, солнце уже катилось за горизонт, и миром овладевала серая полутьма, которая вскоре превратится в непроглядную ночь.
Окраина города. Кривые улицы и покосившиеся заборы. Ну чего и кого тут найдешь? Где долгожданная жертва? Хоть кого-то под ствол поставить. Даже не ради денег, а для самоутверждения. Ограбить, а если придется, то и убить. Грех не убийство. Грех попасться. А попадаться он не собирался. Он же ловкий. Он же быстрый. Он же умеет выкручиваться, бегать и врать.
Он грустно брел в сторону автобусной остановки между глухими заборами. И дал неожиданно себе зарок – нападет на первого встречного. Если все пройдет хорошо, то и жизнь у него будет гладкая и прямая, как рельсы. Будет уважение. Будут деньги. А если нет – ну, тогда сам виноват.
Что-то сдвинулось в его голове, и он начал терять ощущение реальности, настолько его жгло желание продемонстрировать и понять себя, свои возможности.
Тут ему судьба и послала испытание. Точнее, добычу. Прямо ему навстречу шел человек в длинном брезентовом плаще, на голове капюшон, с которого стекала вода. Он шел, будто не замечая ни луж, ни грязи – прямо, как поезд по путям. Смотрел перед собой под ноги. Но через каждые несколько шагов распрямлялся и оглядывался, после чего продолжал путь. Руку его оттягивал набитый кожаный портфель.
Портфель был дорогой. Значит, и прохожий не из простых. Вполне возможно, у него карман оттягивает толстый бумажник.
Цыган аж зажмурился в предвкушении. Потом собрался с духом. Шагнул вперед и вытащил из кармана вороненый «наган». Воскликнул голосом, который вероломно дрогнул:
– Эй, далеко собрался?!
Человек замер, как вкопанный, а потом медленно обернулся к цыгану. Лицо из-за капюшона рассмотреть было невозможно.
– Красавец, позолоти ручку, – продолжил с глумливым смешком Яшка.
Прохожий откинул капюшон и внимательно посмотрел на него. В полутьме выражения лица было не рассмотреть.
– Портфельчик оставь и топай! – прикрикнул цыган.
– Ты дурно поступаешь, отрок, – скрипучим и совершенно равнодушным голосом произнес прохожий.
– Я сейчас пальну, мать твою! Положил портфель!
Прохожий уронил портфель – прямо в лужу.
– Отойди на три шага! И карманы выворачивай! А то пальну, твою мать-перемать! – ругался Яшка длинно и со смаком. Уж чего-чего, а это искусство цыгане впитывают с молоком матери.
Прохожий исполнил и это указание.
– Давай бумажник!
Прохожий послушно полез рукой под плащ.
Цыган нетерпеливо нагнулся над портфелем – весь в предвкушении богатой добычи. Застежки отщелкнул. Даже если там ничего ценного, так сам портфель можно хорошо продать.
Так, что там? Какие-то записи. Конвертик – в нем деньги. Так, а вот тряпичный сверток. Что в нем?
Яшка одной рукой, другой держал «наган», направленный в жертву, развернул сверток и вскрикнул:
– Е… Это чего?!
В свертке была отрубленная кисть руки. Она упала на землю. Яшка на миг оцепенел. А когда поднял голову, то незнакомец был уже рядом. Он двигался необычайно быстро и ловко.
Яшка и дернуться не успел, как руку с «наганом» пронзила дикая боль. Оружие упало на землю.
В руке незнакомца что-то блестело. Топорик! Маленький! Тяжелый. Таким мясо рубят. Яшка понял, что сейчас будут рубить его, и заныл жалостливо:
– Не надо! Погоди!
Больше сказать ничего не успел. Топорик впился ему в шею, забирая жизнь…
Разделавшись с противником, прохожий подобрал отрубленную кисть и бережно, с пиететом, аккуратно завернул снова в тряпицу.
И в этот момент он размышлял о том, что как-то все не так получалось. И неудача с делом, и путь через непогоду-дождь был испытанием его телу и душе. Вся жизнь – это лишь испытание. А смерть – награда или наказание. Так учили его. Так учит он… И тогда этого глупого цыганенка Бог послал ему как знак – что он на правильном пути!
