Юлтуз блеснула яростным взглядом и оставила слова келин без комментариев.
***
Эсми вынесла все вещи, в том числе и ручную чудо— печку и свой инвентарь во двор и поставила у калитки, чтобы сразу запрыгнуть в машину и сбежать, как сказала Софья “из этого гадюшника”. Каково же было удивление, когда Равиль приехал не один, а с отцом – старшим братом папы Эсмигюль. Еще и Соню с собой прихватили.
– Чон дада? (уйг. чон – старший, дада – папа; родной дядя старший по возрасту родителей) – опешила Эсми.
– Я, – хмуро отозвался седой мужчина. – Постойте здесь, мы в дом, – не сказал, отрезал.
Эсми лишь вздохнула. Зная характер дяди, она понимала, что сейчас будет.
Свекровь, увидев нежданных гостей, вся встрепенулась, но по обычаям приняла всех и выдавила улыбку. Дильшат был старше и Юлтуз, и ее мужа, потому они почтительно называли его “ака” и пригласили за стол. Старший сын пошел с ним, а девочки остались во дворе, так как Эсми сказала, что ноги ее в этом доме больше не будет.
– Мы Эсмигюль не выгоняли, – принялась оправдываться хозяйка. – Она сама собрала вещи и сказала, что уходит.
– После того, что сделал ваш сын, – спокойно уточнил дядя Дильшат, хотя лицо его выражало другие эмоции.
– А вы, ака, считаете, что Эсмигюль поступила правильно, как жена? Вы видели, что она сделала? Не видели? А я вам сейчас покажу.
Юлтуз вытащила из кармана платья телефон, прищурилась, поводила пальцем по экрану и протянула смартфон Дильшату. Равиль покосился на экран и выражение его лица постепенно менялось, становясь мрачным и брезгливым. Из динамика доносились крики, ругань, голоса девицы, Эсмигюль и Имрана. Дядя сжал телефон до побелевших костяшек и как только видео закончилось он положил мобильный на стол и пальцами подвинул его к середине стола.
– Вот видите, что ваша Эсмигюль сделала? Она опозорила всю семью! На весь “жут”! Как мне теперь смотреть в глаза людям, – запричитала Юлтуз и выдавила из себя скупую слезу.
– Наша Эсмигюль вас опозорила? – процедила Дильшат и Равиль от тона отца тут же сел ровно и расправил плечи. – Ваш сын изменял моей племяннице, которая мне, как дочь. Не постеснялся и сделал это прямо в магазине! Где его воспитание? Где его голова была в этот момент? И после этого моя Эсмигюль вас опозорила на весь “жут”?
– Имран поклялся, что ничего не было. Эсмигюль ворвалась в магазин и устроила скандал.
Дядя недобро засмеялся и покачал головой.
– А продавщицы в вашем магазине всегда в одном белье ходят, как эта? – он бросил взгляд на смартфон Юлтуз. – Дресс— код у вас что ли такой? Тогда неудивительно, что ваш сын свое хозяйство в штанах не удержал.
Свекровь лишилась дара речи. Возмущенная и задетая, она глотала ртом воздух, заламывала руки и вопрошала:
– Да как вы…Да как вы смеете в моем доме?
– Успокойся уже, – буркнул ее муж, который все это время сидел молча. – Дай ей уже спокойно уйти.
– Мы забираем Эсмигюль и детей, – встав из— за стола пробасил дядя. – И с машиной мы тоже что-нибудь решим. Выход сами найдем.
Когда мужчины вышли во двор, девочки уже успели все загрузить. Эсми стояла растерянная и неживая. Подойдя к дяде она спросила:
– Что там?
Он по отечески обнял ее и ответил:
– Нормально все, не переживай. Пока родители не вернулись, поживешь у нас.
Эсми заплакала на дядином плече, а когда отстранилась и вытерла мокрую щеку, увидела, как в окне дома приподнялась плотная занавеска. Юлтуз властно взирала на нее, одновременно ликуя, что избавилась от нежеланной невестки и злясь на ее дядю, поставившего ее на место.
Они только отъехали от дома и еще не свернули направо, к большой дороге, как Равиль, посмотрев в зеркало заднего вида, хмыкнул:
– О, Эсми, твоя машина.
Эсмигюль посмотрела назад и увидела свой небесно-голубой Субарик. От досады и обиды поджала губы, пообещав себе, что все равно его заберет.
– Рава! Рава! Останови машину! – крикнула Софья, отчего брат резко затормозил.
– Сонька блин! – выругался Равиль.
– Я сумку в доме забыла, сбегаю за ней, – она так быстро вылетела из салона, что никто ничего толком не понял.
– Так ее же не было в доме, – посмотрел на сына Дильшат.
– Пойду помогу ей ее найти, – поставив авто на ручник, он вышел следом, а Эсми только громко ахнула и тоже побежала за ними.
Соня шагала размашисто, так что маленькая сумка на длинном ремешке подпрыгивала за спиной, а длинные светлые волосы развевались на ветру. Имран вышел из машины и пошел открывать ворота, чтобы загнать джипик.
– Эй, Имран, – окликнула его Софья, заставив его обернуться.
– Что тебе, Соня? – поморщился он.
Девушка подошла к нему непозволительно близко и ударила коленом по мужскому достоинству с такой силой, что он выматерился и сложился пополам.
– Гандон, – рыкнула Софья.
– Еще одна дура и истеричка, – кривясь от боли и гнева, крикнул он. – В вашей семье все девки ебанутые.
Но стоило ему выпрямиться, как по лицу прилетел еще один сильный удар. На этот раз бил Равиль. Имран отлетел к воротам. Из носа текла кровь.
– Сам ты ебанутый, – потерев ладонью кулак, выплюнул старший брат.
– Равиль! Соня! – громко позвал своих детей Дильшат. – Идите в машину.
Рядом с дядей стояла бледная Эсмигюль. Имран прижимал окровавленные пальцы к носу и смотрел на жену, как на злейшего врага. Алые капли кляксами падали на серый асфальт.
“Кровь за кровь”, – подумала Эсми, глядя на потрепанного мужа.
После она равнодушно развернулась и пошла прочь из этого дома.
Глава 5. Почему я так долго терпела?
– Апака! Апака! (уйг. – мамочка, далее для удобства буду использовать слово “мама”)
Дети встретили с криками, поцелуями и обнимашками. Они привыкли, что с садика их всегда забирала мама, но увидев тетю Соню только обрадовались, потому что с ней всегда было весело. И теперь Руфат и Ситора наперебой стали рассказывать о том, что делали, пока Эсми сидя на корточках, прижимала к себе двойняшек.
– Мы ездили в магазин. Тетя Соня разрешила брать все, что угодно. Любую “запрещенку”.
– Мы купили мороженное.
– И наклейки.
– А потом дома я заставила их съесть борщ. Мы немного порисовали и почитали сказку, – сказала тетя Наташа, жена дяди Дильшата.
– По ролям, – добавила маленькая Ситора, унаследовавшая мамины черты лица и густые черные волосы.
– Теть Наташ, спасибо большое. Вы меня спасли, – поднявшись, Эсми подошла к ней и обняла.
Дядя и брат занесли все вещи, Софья включила детям мультфильмы, а тетя накрыла на стол. Вскоре подтянулся младший двоюродный брат Рауль – общий сын Дильшата и Натальи. Их история любви началась в 90— х. Наталья была разведена и воспитывала маленькую дочь. Она работала учителем русского языка и литературы. И в классе у нее были мальчики двойняшки: Равиль и Анвар, которых воспитывал только отец, так мама умерла от рака пару лет назад. Когда Анвар выбил окно в кабинете, Наталья вызвала в школу отца. Тот пришел и влюбился. После нескольких месяцев ухаживаний, они поженились. Дильшат удочерил Софью, дал ей свою фамилию и отчество. С тех пор вот так и живут – душа в душу.
В девять тридцать Эсми пошла укладывать детей в комнате Рауля. Втроем уместились на кровати— полуторке, сын прижался к правому боку, дочь – к левому. Она всегда их так укладывала на большой кровати в спальне, потому что муж либо отсиживался внизу, либо его вообще не было дома. И даже дети привыкли к тому, что папа работает, папа молодец.
– Мамочка, а когда мы вернемся домой? – спросила тоненьким голоском Ситора.
В комнате было темно, и в этой мгле Эсми была рада, что дети не видят ее тихих слез. Закусив губу, она пыталась подобрать слова, но они просто не шли, застряв толстым, мерзким комом в горле.
– Так получилось, что мы больше не будем там жить, – она выдавила из себя улыбку и поочередно поцеловала детей в макушки, еще крепче прижав их к себе.
– Почему? – удивился Руфат.
– Жаль, там мой кукольный дом и коляска, и одежда для Барби.
– Я обязательно заберу их потом. У вас всё будет, мои родные. Всё и даже больше. Я всё для вас сделаю, – пообещала она не только детям, но и самой себе, понимая, что теперь надо рассчитывать только на себя.
– А дадака (папочка), бувака (дедуля), момака (бабуля)? Они остались дома? – продолжала задавать вопросы Ситора.
– Да. Просто мы теперь будем жить отдельно от них. Но вы сможете ездить туда в гости, встречаться с папой и со всеми остальными.
– И у нас не будет нашей комнаты? – удивился Руфат.
“Когда-нибудь у каждого из вас будет своя комната. Это я тоже обещаю”, – подумала Эсми, а вслух сказала:
– Главное, что мы вместе, правда?
– Да! – хором прокричали дети.
– Ну вот и отлично. Нас ждет еще много приключений, а сейчас надо спать.
– Мам, – снова протянула дочка. – А папа опять на работе?
– Да, малыш, – вздохнула Эсми. – Именно там.
– Он обещал сводить нас в парк и опять забыл, – грустно заметил сын.
Опять забыл. Как это было в духе Имрана: пообещать и забыть, или сказать: “Ты такого не говорила. Не выдумывай”.
“Все— таки надо было уйти еще раньше”, – подумала Эсми. – “Теперь детям тяжелее все это объяснять”.
Она пела колыбельную за колыбельной, гладила мягкие волосы детей и сдерживала слезы. Поняв, что оба заснули, вздохнула с облегчением, а потом еще несколько минут лежала, вспоминая день, когда они родились. Шла 35 неделя. Вечером Имран позвонил и сказал, что с пацанами встречается. Эсми ничего на это не сказала, но вся извелась – ладно бы раз в неделю ходил, но встречи с холостым друзьями стали слишком частыми. И тут отошли воды. Она очень испугалась и позвонила маме, которая велела вызывать скорую. Эсми собралась, достала из шкафа сумку в роддом, встретила медиков и поехала с ними в больницу. До Имрана ни она, ни ее родители в тот вечер так и не дозвонились, а потом он оправдывался, что поставил телефон на беззвучный режим и не услышал.
Руфат родился первым, через десять минут на свет появилась Ситора. Каждый весил по два килограмма, а Эсми даже похвалили врачи за то, что не порвалась и все сделала правильно. Однако всё веселье началось, когда родители по традиции забрали ее на сорок дней к себе. Когда пришло время ставить имена, свекровь надулась из— за того, что Эсмигюль не согласилась на имя Гулистан для девочки, которое выбрала Юлтуз. По традиции имена детям дают бабушка и дедушка со стороны папы. Эсми еще до рождения детей сказала мужу, что хочет назвать дочь Ситорой, потому что ей всегда нравилось это имя – так звали ее одноклассницу— таджичку. Свекрови это имя категорически не нравилось, она встала в позу и заявила, что не придет, так как невестка не уважает ее мнение.
Имран и Эсмигюль тогда сильно поссорились по телефону, потому что он настаивал, чтобы жена уступила матери. А Эсми не собиралась. И Юлтуз за все сорок дней пришла только один раз, в самом конце, чтобы обсудить со сватьей “праздник колыбели”. К манежу, где лежали внуки подошла, улыбнулась, но детей на руки не взяла, сославшись на то, что уже и забыла, каково это держать таких маленьких. Насиба – мать Эсмигюль, конечно, была возмущена таким отношением, но ради дочери и внуков, постаралась сохранить худой мир. Потому что так принято.
Оказавшись дома, Эсми стало сложнее. Не было привычной помощи и поддержки. К родителям она ездила на выходные и только там могла выдохнуть. Дети подрастали, режимы не совпадали, но она вертелась, как белка в колесе. Жутко хотелось спать, а сон теперь стал роскошью. А что же Имран? Он всегда был где-то с краю, уходил рано, приходил поздно, потому что ему было тяжело слышать, как ревут дети, перекрикивая друг друга. Да и спать уходил в зал, потому что надо ему надо было высыпаться.
Однажды Эсми попросила его посидеть с детьми, пока она сходит в душ. Через пять минут Имран начал стучать в дверь и требовать, чтобы жена вышла.
– Они плачут! Ты не слышишь, нет? – прокричал он из коридора.
– Если они плачут, включи им мультик, – спокойно сказала она.
– Они блядь все равно плачут. Выходи уже, – он долбанул кулаком в последний раз.
Эсми включила воду, села в ванную, обняла ноги одной рукой, а в другой держала душевую лейку над головой и плакала от обиды, усталости и безысходности.
Эсмигюль вынырнула из воспоминаний и подумала: “Почему я так долго терпела?”
Глава 6. Испытания
Тихонько закрыв дверь в комнату, Эсми пошла на кухню, где за столом сидели дядя, тетя и Соня. У той была своя квартира, доставшаяся от бабушки с дедушкой, но она решила сегодня остаться у родителей.
– Эсми, солнышко, проходи, – Наталья встала и пошла к плите. – Поешь.
– Да, тебе надо поесть, кызым. Такая бледная, – покачала головой дядя, когда Эсмигюль села напротив него и рядом с Софьей. – Что думаешь делать?
– Разводиться, – пожала она плечами. – Надо было уходить раньше. Ну что поделать – сама виновата.
– Ну где ты сама виновата? Я не понимаю, что у восточных женщин в голове, – воскликнула сестра. – Прости Эсми, но кто вдалбливает вам это мнимое чувство вины? Если девушку украли – она сама виновата. Изнасиловали – не надо было в юбке ходить. Муж избил до полусмерти – довела.
Эсми поставила локти на стол и закрыла лицо ладонями.
– Ты права, Соня. Ты так права. Я пыталась быть хорошей женой, но его постоянно не было дома. Если не работа, так друзья эти вечные— бесконечные. Пыталась быть хорошей невесткой, но свекрови все время не нравилось, что и как я делаю. Еду пересолила или недосолила, мясо пережарила, тесто не доварила, двор подмела не так. Она даже после меня окна проверяла и заставила один раз перемыть, когда увидела разводы.
– А ты? – спросил дядя. Тетя в это время поставила на стол тарелку с горячим супом.
– А я в первый раз перемыла, а во второй меня это так взбесило, что я бросила тряпку в таз и сказала, что и так сойдет.
– Вот, что бывает, когда хорошие девочки хотят всем угодить, – вздохнула Софья. – Недавно читала интервью одного нашего социолога, которая сказала, что женщина в восточной семье сначала келин (невестка), потом жена и мать. И что из поколение в поколение существует так называемая “дедовщина енешек”, – Соня изобразила в воздухе кавычки. – Это когда над женщиной в молодости издевалась ее свекровь, она все стойко выносила, слушалась, приклонялась, а потом сыновья женились, келинок в дом привели, и она стала гонять их так же, как гоняли ее. То есть не поддерживать, нет, а именно топить.
– Так и есть, – согласилась Эсми. – Сама понимаю, как я так долго продержалась? Отношения сошли на нет, мы жили уже как соседи, нас связывали только дети. Одно знаю точно – я туда не вернусь. Даже под дулом пистолета. Приедут родители, попрошусь к ним на время. А там – может квартиру сниму, встану на ноги.
– С одной стороны хорошо, что они уехали, – заметила Софья. – Если бы тебя забирал твой папа, от того дома бы только щепки остались. Он бы стер его с лица земли.
– Папа может, – усмехнулась Эсми.
Дильшат оставил жену, дочь и племянницу поговорить, а сам пошел в зал, к младшему сыну. Оставшись втроем, они закрылись и проболтали до полуночи. Эсмигюль нужно было выговориться и поплакать рядом с близкими, а не копить все в себе. И она рассказывала то, о чем молчала, то, что не принято обсуждать, потому что с юности учили сор из избы не выносить.
– Это все установки, – сокрушалась Софья. – Сначала нас учат не выносить сор из избы, а потом удивляются, почему мы не рассказываем, что мужья нас бьют и изменяют. Мамуль, без обид.
