Перейти к содержанию

Жестокий муж. Я с тобой разведусь!

Автор:

4,7 20+ оценок читателей Рунета
Категория
Современные любовные романы
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Я попала в руки жестокого мужчины, который решил, что вправе распоряжаться моим телом. Сначала он сказал, что я должна родить ребенка ему и его женщине. Затем отобрал моё имя. А теперь хочет, чтобы я легла в постель с продюсером его любовницы. Клянусь! Что с честью пройду путь от безмолвной и бесправной женщины к Королеве. Что разведусь с мерзавцем и заставлю своих обидчиков со мной считаться!

Читать «Жестокий муж. Я с тобой разведусь!» — Рокси Нокс онлайн

Страница 3 из 5

Уже вечером я покорно стояла за дверью кабинета мужа, чувствуя, как дрожит поднос в моих руках. Фарфоровые чашки мелко позвякивали. Что из этого выйдет?

Я сделала глубокий вдох, уловив запах кардамона от чая и сладость пахлавы, которую приготовила Тамара.

Платье цвета граната, о котором она говорила, мягко шуршало вокруг ног. С открытой головой, непривычно легкой без платка, я казалась самой себе обнаженной.

Решительно толкнула дверь.

Тамерлан сидел за массивным столом, уткнувшись в бумаги. При свете настольной лампы его профиль казался высеченным из камня – резким, непроницаемым. Он даже не поднял головы при моем появлении.

– Я принесла вам чай, – сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. Он прозвучал тихо, но четко.

Он взглянул мельком, автоматически, готовый кивнуть и вернуться к документам. Но его взгляд вдруг задержался на мне.

Скользнул по платью, по распущенным волосам, упавшим на плечи темной волной. В его глазах мелькнуло не удивление, а скорее мимолетное замешательство, будто он увидел незнакомку в своем доме.

– Спасибо. Поставь и иди, – проговорил он, и его голос наполнился привычным раздражением. Он снова наклонился над бумагами, явно давая понять, что не намерен со мной говорить.

Сердце упало. Вся моя выстроенная уверенность начала трещать по швам. Но я вспомнила взгляд Тамары и ее наказ: «Настаивай на том, чтобы он выпил чай. В нем секретный состав».

Я не ушла. Аккуратно поставила поднос на край стола, рядом с его локтем. Звон чашки о блюдце прозвучал громко в тишине комнаты.

– Супруг, – в мой голос прокралась настойчивость, которой я сама в себе не знала. – Это особый чай. Тамара готовила. Он… снимает усталость. Попробуйте, пока не остыл.

Он медленно поднял голову. Теперь в его глазах плескалось чистое раздражение.

– Я сказал, поставь и иди. Я не нуждаюсь в твоей заботе. А ты не в том положении, чтобы настаивать.

Его слова обожгли, как пощечина. Но я уперлась. Внутри все кричало, чтобы я убежала, спряталась, но я вспомнила победный смех Людмилы после слов о том, что она возьмет себе псевдоним «Селин», и не сдвинулась с места.

Просто стояла, глядя на него, на эту чашку с темно-янтарной жидкостью, в которой, как потом призналась Тамара, была щепотка какой-то горной травы, «чтобы сердце хозяина смягчилось и глаза открылись».

Мы померялись взглядами несколько секунд, которые показались вечностью. Муж, кажется, ошеломлен моим неповиновением.

С легким, презрительным вздохом, будто делая одолжение, чтобы попросту от меня избавиться, он взял чашку.

Отпил один глоток. Потом второй, уже не торопясь, задумчиво.

Его взгляд на миг расфокусировался, и Там уставился в пространство перед собой.

– Довольна? – спросил он оттаявшим голосом. – Можешь идти.

Я кивнула, развернулась и пошла к двери, чувствуя, как гранатовое платье теперь кажется мне просто тряпкой, а весь этот план – детской, жалкой затеей. Он увлечён другой, и не видит во мне женщину!

Я уже взялась за ручку, когда голос Агаларова остановил меня:

– Селин.

Он произнес мое имя, и я с готовностью обернулась.

Тамерлан смотрел на меня. Не сквозь меня, как обычно, а именно на меня. Его темные глаза, обычно такие сосредоточенные и отстраненные, теперь светились каким-то странным, глубоким блеском.

Он будто впервые за долгие месяцы увидел кого-то кроме своей пассии. Женщину в его доме. Может быть, даже свою жену. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанным вопросом.

И в этот самый миг, разорвав хрупкую паузу, пронзительно и нагло зазвонил его телефон. Это Людмила, подумала я.

Странный блеск в его глазах погас, сменившись привычной сосредоточенностью, а затем – легкой досадой на помеху.

Он взял трубку, и его голос, обращенный к ней, стал мягким и снисходительным.

– Да, Людочка, я слушаю тебя…

Я вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Порог кабинета снова стал границей его мира, в который у меня не было пропуска…

Глава 5

Мы с Тамарой сидели за большим кухонным столом, уставленным мисками с мясной начинкой и мукой, и лепили хинкал.

Шлепок теста, стук ножа, бульканье бульона в огромной кастрюле на плите. Эта простая работа, знакомая с детства, действовала как душевная терапия.

– Не расстраивайся, моя дорогая Селин. Пробудим мы супруга твоего от этого сна горячечного. До нее он ведь нормальным был! Приворожила его мерзкая Людка, вот как пить дай, ходила к колдунье, бесстыжая. Но ничего-ничего, мы тоже кой-чего умеем, – Тамара посмотрела на меня прищуренными, добрыми глазами.

– А давай споём? Старую нашу, «Песню двух сестёр». Помнишь?

Помнила ли я? Конечно. Эта песня жила где-то в глубине памяти. Её пели женщины на свадьбах и во время выполнения домашней работы.

Тамара начала тихонько напевать знакомый мотив, катая в ладонях шарик теста:

– Ай, ла-лай, родная моя! Пока руки заняты, душа поёт…

И что-то во мне дрогнуло.

Я закрыла глаза на секунду, позволив звукам унести меня далеко-далеко, к дымным очагам и звёздам, которые там, в горах, казались близко-близко.

И когда подошла моя очередь, я начала петь:

– «Ай, да наша песенка, звонкая, как сталь!

На кухне нашей тесно, но лишь бы гость не зря пришёл!

Шепчем мы судьбам назло, заливая чаем грусть:

Что сестра сестре верна – это главное из уст!»

Закончив куплет, я открыла глаза и встретила взгляд Тамары. Она не пела. Она просто смотрела на меня, и на её лице было нечто среднее между шоком и восхищением. Лепёшка теста так и застыла в её руке.

– Что такое? – спросила я, смущённо отводя взгляд. – Фальшиво получилось?

– Фальшиво? – Тамара фыркнула, отложив тесто. Она вытерла руки о фартук и пристально, почти строго уставилась на меня. – Дитя моё… Да где же это фальшиво? У тебя голос… Голос, как у соловейчика. Чистый, звонкий. Аж сердце замирает.

Я покраснела, уткнувшись в своё тесто.

– Ну, скажете тоже… Просто песню спела.

– Просто песню! – передразнила она по-доброму. – С таким голосом на сцене стоять надо, Селин-джан, людям душу согревать. А не… – она понизила голос, хотя кроме нас на кухне никого не было, – а не этой курице бесхвостой, Люде, место уступать. Ты душой петь можешь. Это дар. И он у тебя есть.

Её слова обожгли меня неожиданной теплотой. Никто никогда не говорил мне такого. В моём мире ценились тишина, покорность, умение не выделяться. А тут… «дар».

– Спасибо, Тамара, – прошептала я. – Я… даже не думала никогда.

– А ты подумай, – сказала она уже серьёзно, снова принимаясь за лепку. – Мир не справедлив, милая. Иногда всё самое ценное лежит у нас под самым носом, а мы и не видим. Потому что глаза в землю опущены, как учили нас деды. – Она метко швырнула готовый хинкал в кипящий бульон. – Подними голову. Хотя бы здесь, на кухне. И давай, запевай снова. Пусть эта каменная коробка слышит, кто в ней на самом деле живёт!

И я запела. Уже громче, уже увереннее. И наш с Тамарой дуэт, под аккомпанемент булькающей воды и стука ножа, заполнил кухню такой печальной красотой, что даже стены, казалось, прислушались.

Песня лилась сама собой, подхваченная Тамарой, которая теперь вторила мне густым, грудным подголоском. Мы уже не лепили. Мы пели и улыбались друг другу.

А потом в моих руках оказалась деревянная толкушка для картошки. Смеясь, я поднесла её к губам, как микрофон, и закружилась посреди кухни, подбивая такт каблучком. Платье взметнулось, как пламя, волосы развевались.

И в этом кружении, во время кульминации песни, вдруг я увидела его.

Тамерлан стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. На его рубашке расстегнутый воротник, волосы слегка растрепаны, а в темных угадывался рассеянный блеск.

Быстрого взгляда хватило, чтобы понять – он навеселе. Но не агрессивно пьян, а скорее… расслабленно. И он слушал мое пение и смотрел мой танец. На его губах играла тень удивленной, непроизвольной улыбки.

Песня оборвалась на полуслове, словно ее ножом перерезали. Толкушка замерла в моей руке.

Весь жар, вся раскованность мгновенно испарились, сменившись ледяным потоком стыда.

Я почувствовала, как огненная краска заливает щеки, шею, уши. Я стояла посреди кухни с распущенными волосами, с деревяшкой в руке, как последняя дурочка, застигнутая врасплох.

Тамара тоже замолчала, ее взгляд быстро и оценивающе скользнул от меня к хозяину и обратно.

Тишина повисла густая, неловкая, нарушаемая лишь тихим шипением пара из кастрюли.

– Продолжай, – сказал Тамерлан. Его голос чуть хрипловатый от выпитого. – Почему остановилась?

Я не могла. Весь этот порыв, вся эта искренность – она была только для кухни и для Тамары, в которой я почувствовала родственную душу.

Но не для него.

Не сказав ни слова, просто бросила толкушку на стол, схватила со стула свой платок, который скинула перед пением, и, не глядя ни на кого, ринулась к двери.

Проскочила мимо него, чувствуя, как от него пахнет дорогим коньяком, и выбежала в темный коридор. Тамара намекала, что они с Людой пошли в ресторан, отмечать запись ее песни. Только вот вернулся он, похоже, один.

– Селин! – донесся голос мужа со спины, но я уже летела по лестнице наверх, в свою комнату, где можно было спрятаться от этого внезапного, смущающего внимания.

Захлопнула дверь спальни, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, словно могла стереть увиденное.

Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. Не от страха, от стыда. Какой же я выглядела дурехой! Танцевала с толкушкой, как шут на празднике, а он… всё видел.

Но сквозь жгучую толщу смущения пробивался странный трепет. Тамерлан попросил меня продолжить. Не приказал замолчать, не бросил презрительный взгляд, а стоял и слушал. И в его взгляде, том самом, что я поймала в дверном проеме, не было насмешки.

Было удивление. Почти что… интерес. Как будто он увидел не свою тихую, невзрачную жену, а кого-то совсем другого. Ту самую, о которой говорила Тамара. Ту, у которой есть дар.

Я медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. В ушах еще звенел отголосок нашей песни, а перед глазами стоял его образ – расслабленный, без привычной брони.

Он был пьян, да. Но за этим опьянением скрывалась опасная правда.

Правда, от которой щемило сердце и заставляло надеяться на то, о чем я уже боялась и думать. Что под этой ледяной коркой все еще тлеет что-то доброе. Что, может быть, не все еще потеряно. Или это просто иллюзия, порожденная коньяком и неожиданным концертом на кухне?

Я прижала лоб к коленям. Нет, нельзя зря надеяться на его человечность! Надежда здесь – самое болезненное и предательское чувство. Но песня внутри меня еще не смолкла. И образ его заинтересованного взгляда тоже не погас…

Глава 6

Тамерлан

Я вошел в ее комнату. Дверь поддалась легко, без сопротивления, видимо Селин не ожидала, что я приду за ней, поэтому не заперлась.

Она стояла у окна, спиной ко мне, тонкая, прямая, в том самом алом платье, в котором я видел ее днем ранее. Плечи напряжены, руки безвольно повисли вдоль тела.

Весь вечер я кипел эмоциями. Ссора с Людой в ресторане была глупой и изматывающей. Ее истеричный визг, обвинения в холодности, ее вечное «ты мне должен» – все еще звенели в ушах.

Должен. Ей. Как всё достало! Ее новое увлечение музыкой мне совсем не по нраву. Для чего ей петь? Чтобы засветиться и найти себе кошелек потолще, чем мой?

Придя домой, я вдруг услышал пение, идущее с кухни. Звучала не тупая попса из радио, а что-то живое, гортанное, пронзительное.

Удивленный, я подошел к двери и заглянул внутрь.

Там танцевала Селин в такт песне, которую пела Тамара. А потом она запела сама, и во мне все замерло.

Я не знал, что у нее такой голос – нежный и сильный одновременно. В этот момент она была не тихой обузой. Она была… женщиной. Огненной, живой, настоящей.

Желание нахлынуло внезапно и грубо, смешавшись с обидой на Люду и с диким, первобытным чувством собственности. Селин моя. По закону. По праву.

– Селин, – сказал я хрипло.

Она вздрогнула, резко обернулась. Глаза – огромные, испуганные, как у лани. Этот страх почему-то только разжег меня еще сильнее.

– Уходите, – прошептала она, отступая к стене.

Я засмеялся коротко, беззвучно. «Уходите». В моем-то доме.

Шагнул к ней и взял ее за подбородок, заставив поднять голову. Кожа под моими пальцами невероятно нежная и горячая. Обжигающая.

– Я твой муж. Или ты забыла?

Она попыталась вырваться, слабо и беспомощно. Но ее сопротивление возымело эффект искры в бензине.

Я притянул её к себе, грубо и властно. Она задыхалась, пыталась отстраниться, но я не дал ей ни единого шанса.