Я не могла вообразить, что кто-то ради меня скажет хоть пару добрых слов, а он заступился. Защитил меня.
Наступила тишина. Они смотрели на него как на сумасшедшего. Я смотрела на него и знала: это останется со мной навсегда. Этот миг. Этот взгляд. А потом – ничего. Потому что лучше уже не будет.
Приказал:
– Веди давай.
Дальше всё было как в тумане. Он нёс пакеты, а я механически шла вверх, чувствуя его за спиной. Не помню, как мы поднялись на пятый, но руки дрожали так, что я не могла открыть квартиру.
Мне было стыдно за всё: за одежду, за то, как меня называл Стас, за старую дверь квартиры. Унижение в присутствии Антона. А ещё был страх, что сейчас кто-то услышит моё копошение и откроет дверь с той стороны.
Пожалуйста! Только не это!
Ключ нырнул в замочную скважину. Оборот, ещё один, и дверь открылась!
Я благодарила Антона за всё разом. И за то, что он не поверил друзьям и заступился. Что донёс эти проклятые пакеты. Просто была счастлива, что это может закончиться малой кровью.
Я шагнула за порог. Шагнула в своё спасительное уродливое жилище. Поставила пакет и начала закрывать дверь. А он вставил ногу в дверной проём, придержал. Выдохнул, словно выстрелил в упор:
– Ты моя. Ясно?
И у меня перед глазами встали глумящиеся Стас с Данилой, пьяные родители, Рылин. Этого не будет никогда! Антон и близко не подойдёт к моей жизни. А если и заглянет в неё на секундочку, умрёт от удушливого смрада.
Он просто не понимал, во что ввязывается!
Мои губы шепнули сами:
– Ты не понимаешь. Они...
– Просто запомни. Остальное я улажу.
Он убрал ногу. Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно старалась усилить замок. Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть. В ушах гудело. «Ты моя. Ясно?»
За дверью раздались шаги, потом споры. Я выглянула из-за шторы на кухне во двор, но и там Антона не увидела. Перед подъездом стояли его друзья. Стас поднял голову к моим окнам, и я едва не упала от ненависти в его взгляде.
Меня штормило. Было ощущение, что в нашу прокуренную вонючую жизнь ворвался свежий ветер. Он распахнул окна настежь и задрал моё платье до самых ушей. А потом назвал меня своей.
Я прижала ладони к лицу. От них пахло его табаком и морозом. Я вдохнула этот запах и на секунду, всего на секунду, позволила себе поверить в сказку. А потом открыла глаза от хриплого:
– Насть! Ты где шлялась? Водки принесла?
Сам разберусь
Я спускался по лестнице, пытаясь уловить Настин запах на пальцах. Они помнили ткань её рукава. Тонкую, дешёвую, застиранную. И то, как она вздрогнула, когда я коснулся.
Когда за ней захлопнулась дверь, у меня внутри что-то перевернулось и встало на место. Как будто там всё время был пустой паз. Тяжело, основательно, как магазин в автомат.
До фиксации. До щелчка.
Данила и Стас ждали внизу. Стас смотрел волком, Данила – с сожалением. Я почти не слышал их. Когда курил, говорил с друзьями, представлял её глаза. Они смотрели на меня резко, несгибаемо. Искренне!
И ещё как-то... Без надежды, что ли? С пониманием полнейшей безысходности. Что-то там было ещё. Страх? Нет. Наглость? Тоже мимо. Что-то острое и железобетонное.
Одиночество!
Тотальное, мощное и непоколебимое.
Не то, от которого лечатся алкоголем или прыгают в постель к первому встречному. Не бытовое, которого в каждом подъезде полно. А тотальное, выжженное, как после долгой осады. Я видел такие глаза у солдат, которых травили сослуживцы. У отчаявшихся, но не сломленных.
А тут – девчонка. Восемнадцать лет.
Но какая! Роскошные волосы. Высокая, стройная, с достоинством. Я хотел бы почувствовать её запах. Поднёс к лицу пальцы, которыми держал её за рукав. Но, кроме сигаретного дыма, ничего не почувствовал.
Хотя уверен, что она пахнет морозом, чистотой и сексом!
Я раздавил окурок подошвой, крутанулся на пятках и зашёл в квартиру.
– Руки мой! – крикнула мать из кухни.
Она стояла у плиты, помешивая борщ. Спина напряжена. Я знал эту спину: сейчас начнётся.
– Чего не поехал с ними? – спросила она, не оборачиваясь. – Поссорились?
– Нет. Просто устал.
Она налила полную тарелку. Поставила передо мной, села напротив, сложила руки на столе. Смотрела, как я ем. Раньше меня это бесило. Сейчас я просто жевал и ждал.
– Ешь давай. Отощал совсем.
– Себе налей. Что ты голодная сидишь?
– Какой заботливый стал. – В голосе не было тепла. – Что дальше делать будешь?
– Высплюсь. Осмотрюсь. Работу найду.
– Какую?
– По специальности.
– Куда? Куда ты устроишься?
– Мам, да я ещё не смотрел. Попробую по специальности. На проспекте вывеска юридической конторы. Попробую туда.
– Ку-у-у-уда? – Она подалась вперёд. – Думаешь, они тебя с распростёртыми ждут?
– В полицию пойду. Без работы не останусь.
– А платят там сколько? Копейки?
Хорошо, чтоне стала про отца напоминать, и как одна тянула меня все эти годы. Пять лет прошло – ничего не изменилось. И от этого стало душно и тошно. Даже вспомнил, почему уехал учиться в другой город.
– Мам. Я сам разберусь.
Она не услышала. Или не захотела слышать.
– Ты с ребятами поговори. Со Стасом, с Данилой. Они пристроились хорошо, у известного бизнесмена. Таню встретила, маму Данилы, говорит – квартиру скоро брать будут. Пусть за тебя слово замолвят.
– Их квартира на железке уже пять лет в очереди стоит. И Таня твоя врёт.
– А ты не груби!
– Я не грублю. Я говорю: сам разберусь.
Она замолчала. Смотрела на меня в упор, и в её взгляде было всё: страх, что я повторю путь отца, обида, что я не слушаюсь, и эта вечная выматывающая надежда, что я вдруг стану «нормальным».
Я доел борщ за три минуты. Встал, унося тарелку в раковину.
– Спасибо, мам. Было вкусно.
– Антон.
Я обернулся.
– Не связывайся с этой... С пятого. – Она отвела взгляд. – Слышишь? Ничего хорошего там не будет.
У меня внутри что-то дёрнулось. Резко, горячо. Словно ударили по живому.
– Я ни с кем не связываюсь. Я просто помог донести пакеты.
– Помог он. – Мать поджала губы. – Знаю я эту помощь. Стоит такой помочь, потом не отвяжешься. А там не квартира, а притон с одной бедой на всех.
– Мам, откуда ты...
Договорить я не успел.
Сверху, с пятого этажа, донёсся глухой удар. Потом ещё один. Женский крик, визгливый, пьяный. И тяжёлый, злой мужской голос, который перекрывал всё.
– Вот, полюбуйся! Алкаши опять буянят! – мать всплеснула руками. – Надоели хуже смерти! Каждый день одно и то же, полицию вызывать бесполезно, они приедут, эти наорутся и спят.
Я уже не слушал.
Выскочил в коридор, натянул ботинки. Куртку брать не стал – некогда.
– Ты куда? – Мать встала у двери, раскинув руки. Глаза бешеные, голос срывается. – К этой пьяни? Не пущу!
Кусок позора
Я знала, что это случится.
Это случалось каждый вечер, когда отец приходил пьяным. Распознавала по его голосу, по тому, как он швырял ботинки в коридоре, по тяжёлой поступи и шороху прижатого к стене тела.
Знала – и ничего не могла сделать.
Теперь оставалось стоять в комнате, прижав дверь с внутренней стороны, и ждать, когда это всё закончится. Сегодня.
Сейчас отец искал, к чему доколебаться. И когда завизжала мать, я поняла, что он нашёл.
Всё всегда начиналось одинаково. Она кричала. Глупая. Его это злило ещё сильнее. Потом начинался бесплатный концерт с повреждениями разной степени тяжести.
Удар. Ещё удар. Я закрыла глаза.
Главное – сберечь Севку. Они взрослые. Они сами выбрали этот путь. А он – нет. Он ребёнок, про которого они сейчас не помнят. Только про водку.
Снова крики и звуки потасовки.
Скоро. Скоро он устанет. Скоро она замолчит. Скоро всё кончится.
– Шлюха! Урою! – ревел отец.
Я вжалась всем телом в дверь. Холодную, обшарпанную, со следами топора и скотчем поверх дыр. Зажмурилась.
Звуки драки и крики с оскорблениями переместились в коридор. Я напряглась сильнее. Если будут ломиться, надо упираться всем весом. Очередная щеколда не справится.
– А-а-а-а! Урод! Всю жизнь мне испортил, гнида! – орала мать.
А я метнула взгляд на Севку, который сжался на матрасе, и приготовилась защищать его до конца.
Осталось немного. Они должны устать и помириться. Только бы побыстрее. Только бы не стали ломиться к нам. Мне уже не было стыдно перед соседями.
Только мысль, что это слышит и Антон, не давала покоя. Я мотнула головой, прогоняя никому не нужный стыд. Не до него сейчас. Выжить. Защитить Севку. Остальное – пофиг уже!
Я молила о тишине, но сегодня всё было против меня. Крики с оскорблениями стали громче, а потом голос отца стал глухим, отдалённым.
– Настька! Помоги! – завопила мать.
Я резко навалилась на дверь, сдвинула шпингалет и выскочила в коридор. Кинулась к выходу. Матери удалось вытолкать отца на лестничную клетку, но запереть квартиру она не успела.
Он колотил по двери с той стороны руками и ногами. Мать держала оборону. Так он устанет быстрее и сядет на пол. Мы его затащим и положим спать!
Отлично! Я навалилась плечом выше замка. И, улучив момент между ударами, резко толкнула дверь. Она захлопнулась. Замок щёлкнул и отгородил нас от орущего на весь дом отца:
– Шлюхи! Шлю...
Голос отца внезапно оборвался. Наступила тишина. Мы переглянулись с матерью. Она одёрнула перекошенный фланелевый халат и пожала плечами. Я выглянула в глазок и едва не застонала от разочарования.
Закрыла глаза. Прижалась лбом к ободранной дерматиновой обивке. Стало холодно и стыдно одновременно.
Я открыла глаза.
