За дверью стоял ОН.
Антон.
Без куртки, в ботинках на босу ногу, с бешеными глазами. Он держал отца за руку – просто держал, но отец не мог вырваться. Извивался, пытаясь выкрутиться из захвата, но ничего не мог сделать.
Щёлкнула замком и открыла дверь. Антон глянул на меня оценивающе и вернулся взглядом к отцу.
– Отпусти-и-и-и, – сипел мой родитель. – Больно же!
Антон и не думал выполнять его просьбу.
– Успокоишься – отпущу, – негромко, но очень чётко ответил Малинин.
Отец постарался лягнуть его ногой, двинуть свободной рукой. Но Антон усилил захват, и родитель взвыл и лягнулся, заорал, попытался ударить левой. Антон ушёл, выкрутил руку, и отец рухнул на колени.
Я смотрела и не верила.
Он был здесь.
Зачем он пришёл? Почему увидел весь этот кошмар?
Отец притих.
– Успокоился? – спросил Антон.
Отец плюнул ему под ноги. Антон никак не ответил. Держал отца за вывернутую руку и ждал. На меня не смотрел. Да и зачем ему? Он всё видел. И старые треники с вытянутыми коленками, и вылинявшую футболку.
Отец с матерью были не лучше: с помятыми лицами и всклокоченными волосами.
– Теперь успокоился?
Антон повернулся в мою сторону, и внутри меня всё оборвалось. В его глазах не было ни жалости, ни брезгливости. Это был взгляд решительного человека, которому я мало что могла противопоставить.
Отец шевельнулся.
– Хорош уже! Отпусти! – просипел отец куда-то в живот.
– Драться будешь?
– Не буду!
– Смотри у меня.
Антон выпустил руку отца. Тот попытался встать, но у него не получилось. Я кинулась помочь, но отец зло оттолкнул мою руку.
– Пошла вон!
Я выпрямилась с ощущением, что меня ударили по лицу грязной тряпкой. Мать встревать не стала. Шагнула вглубь квартиры, пропуская отца. Он двинулся к ней на четвереньках.
Антон прикоснулся к моему запястью, но я отстранилась.
– Пойдём.
Я мотнула головой. Не надо всего этого.
– Настя. Пойдём, – настаивал он.
Антон протянул руку. Я смотрела на его ладонь. Большую, тёплую, с мозолями. Руку, которая только что держала моего отца, как нашкодившего щенка.
И так захотелось прикоснуться, что заломило под ложечкой.
Но я знала, что будет дальше. Он уйдёт. А отец, когда очухается, отомстит. Мне. Или матери. Или даже обеим. Потому что такие, как он, не прощают унижения. Он злопамятный. Он не простит.
– Ты не понимаешь, – выдохнула я. Голос сел совсем. – Они... он... когда уйдёшь, он ещё злее будет.
– Я не уйду.
У меня вырвался горький смешок.
– Уйдёшь. Все уходят.
Так было всегда. Все уходили. Все, кому я пыталась поверить. Учителя, которые говорили «приходи, поговорим», а потом забывали. Соседи, которые жалели, но проходили мимо. Друзья, которые перестали приглашать на дни рождения.
Он шагнул ближе. Взял меня за руку.
Я уже замёрзла на лестничной клетке. Его горячие пальцы обожгли запястье. Я вздрогнула, и по руке побежали мурашки.
– Я. Не. Уйду, – сказал он раздельно. – Слышишь? Я здесь. Рядом. И не уйду.
И в этот момент во мне что-то треснуло.
Панцирь, который я растила годами. На котором было высечено огненным тавром: «Не верь, не надейся, не жди». Он треснул, и оттуда хлынуло такое, что я не смогла сдержать.
Слеза. Всего одна. Побежала по щеке, и я даже не стёрла её. Просто стояла и смотрела на него сквозь эту дурацкую слезу.
А потом снизу донеслись грохот закрывающейся двери и голос. Женский, визгливый, страшный в своей правоте:
– Антон! Антон, ты где? Господи, я полицию вызвала!
Я закрыла глаза.
Ну вот. Началось.
Меня окатило стыдом. Я вырвала руку и ринулась к дверям. За моей спиной раздались тяжёлые мужские шаги.
Ты мне не нравишься
– Антон!
Я не успела сбежать. Малинин преградил мне путь к двери.
Его мать вылетела на площадку. Увидела нас. Замерла. И я прочитала в её взгляде всё: страх за сына, ненависть ко мне, осуждение. Брезгливость!
– Ты... – выдохнула она и перевела взгляд на сына. – Ты дрался? Они же на тебя заявление накатают! Эти маргиналы жизнь сломают и не поморщатся!
Каждое слово било наотмашь.
Я не обижалась. Я понимала, что она права. Абсолютно права. Для их я была проблемой. Грязью под ногами. Дочь алкашей. Чучело в обносках, от которого у нормальных людей одни неприятности.
– Мам. Прекрати. Ты зачем здесь? Иди домой и полицию отмени. Всё уже нормально.
Антон постарался оттеснить мать снова на ступени, при этом не пустив меня в квартиру.
– Ты зачем сюда полез? Она тебе кто? Никто и звать никак! – не унималась родительница. – С такими только зацепись – и не выплывешь!
– Мама, хватит. Я сам всё решу. Иди домой.
– Решит он...
Она хотела ещё что-то сказать, но не успела. Антон крепко взял её за рукав и повёл вниз. Мне бросил через плечо:
– Сейчас вернусь, договорим.
– Ты иди. Правда, иди. Я сама. Не надо... – попробовала возразить я.
Но Антон меня перебил:
– Надо! Поднимусь – постучу.
– Куда поднимешься? – растерялась его мать.
– Мам, я сам разберусь. Пойдём.
Он едва ли не поволок тётю Валю вниз по ступеням. Она метнула в меня такой взгляд, что, если бы им можно было убить, я не просто была бы мертва. Мой прах уже развеяли бы с самолёта.
– Спасибо, до свиданья. Возвращаться не надо.
Я улыбнулась и юркнула к обшарпанной двери. Потому что так надо. Потому что, если не улыбнуться, можно разреветься, а мне спасатели не нужны. Эта жизнь не для таких порядочных. Она для меня.
Реветь можно дома, когда Севка уснёт. А пока – спина прямая, твёрдый шаг. Я умела уходить красиво. Уходить. Натренировалась за эти годы.
Дверь открылась. Я зашла внутрь. Закрыла за собой. Щёлкнул замок. И только после этого я растаяла. Прижалась лбом к холодной двери и зажмурилась.
Вот и всё. Как всегда, одна. Боль от того, что всё это видел Антон, – невыносимая. Я стояла так – не знаю сколько. Секунду? Минуту? Вечность?
Дома было тихо. Все расползлись спать. А я не могла. Даже двинуться не получалось. Это стыдобище высосало из меня все силы. Как бы я хотела стереть этот день из памяти. Из жизни.
Неожиданно в дверь постучали.
Я вздрогнула, но к замку руку протягивать не стала. Он скоро уйдёт.
Стук повторился.
– Настя, открой.
Его голос. Тихий. Спокойный.
Я не двинулась.
– Ты сказала – все уходят, – донеслось из-за тонкой двери. – Я не все. Я здесь. Я не уйду. Даже если ты не откроешь. Я буду здесь сидеть. На лестнице. И ждать. Сколько надо.
Я замерла.
Врёт. Сейчас постоит и уйдёт. Все так говорят.
Я посмотрела в глазок. Он стоял ровно напротив. Глядел на меня в упор. Заметив моё движение в глазке, повторил:
– Я не уйду, пока мы не поговорим. Выходи. Я жду.
Он кивнул и спустился на один пролёт. Сел на подоконник. Закурил. Смотрел на мою дверь.
Минуту. Пять. Десять.
Хлопали двери. Грохотали шаги. Он сидел, курил. И смотрел. Мы словно были связаны невидимой ниткой через дверной глазок. И это было что-то новое в моей жизни.
Затушив окурок, он поставил одну ногу, согнутую в колене, на подоконник. Опёрся о неё рукой. Откинулся спиной на откос окна. В этой позе была такая готовность провести здесь ночь, что я не выдержала.
Открыла дверь. Совсем капельку.
Он среагировал моментально. Повернул голову. Встал на ноги. В три прыжка взлетел на лестничную клетку. Я приоткрыла дверь сильнее, но не вышла.
– Зачем ты пришёл?
Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни капли сомнения.
– Потому что я сказал: ты моя. А свои не бросают. Свои помогают.
Я молчала. Долго. Очень долго. А потом сказала то, что должна была сказать:
– Помог? Спасибо. Теперь уходи.
Он не шевельнулся.
– Настя, нам надо поговорить. Впусти меня.
– Уходи, – повторила я. Голос дрогнул, но я продолжила говорить, упрямо качнув головой: – Ты видел, что тут? – Я мотнула головой назад, в квартиру. – Водка. Драки. Грязь. Отец храпит. Мать сейчас примет и тоже уснёт. Севка спит и видит кошмары. Это моя жизнь. Это мой дом. Мне некуда тебя звать. Понимаешь? НЕКУДА.
Он смотрел на меня. Молча.
