Татьяна Михаль "Детка! Я сломаю тебя!"

Странный, извращённый бартер.

* * *

Мои пальцы дрожали, когда я смачивала ватный диск хлоргексидином.

Данил сидел неподвижно, как статуя, лишь его грудь медленно поднималась и опускалась.

А его взгляд…

Боже, этот взгляд.

Пепельные, почти серебристые глаза, не мигая, были прикованы к моему лицу.

Он не следил за руками.

Он словно «читал» меня.

Каждую морщинку концентрации, каждое предательское движение моих зрачков.

От этого пристального внимания внутри всё замирало, сердце колотилось где-то в районе горла, а на затылке разливалось приятно тепло.

Я волновалась.

Потому что внезапно осознала, что он меня гипнотизирует.

Манит.

Как чёрная дыра, которая затягивает, обещая уничтожение и безумие, но от которой невозможно оторваться и убежать.

Я прикоснулась диском к наливающемуся фингалу на его скуле.

Кожа была горячей и натянутой.

Он не дрогнул.

И взгляд всё также остался на мне.

Потом очередь дошла до рассечения над бровью.

Рана была неглубокой, но края рваные, со следами грязи и запёкшейся крови.

Когда антисептик коснулся раны, он резко зашипел сквозь зубы, всем телом подавшись назад, но не отстраняясь.

Прикрыл глаза, сжав веки.

Инстинктивно, прежде чем я успела подумать, я наклонилась и подула на воспаленную кожу, как делала когда-то с одним бездомным котёнком.

– Ну-ну… терпи, – прошептала я, пытаясь говорить лёгким, почти шутливым тоном, чтобы разрядить напряжение. – Ты же большой и сильный мальчик, а не котёнок с помойки с порванным ухом. Когда я нашла такого, сама зашивала ему ухо. И он так же шипел, а ещё исцарапал мне руки…

Он медленно открыл глаза.

Взгляд его был тяжёлым, хмурым, но уже без той всепоглощающей ярости.

– Милана… – его голос прозвучал низко и устало, – ты меня бесишь…

Я не смогла сдержать широкую, искреннюю улыбку.

Он признавался в чувстве.

Пусть и негативном.

Это было уже что-то настоящее.

– Прекрасно! – сказала я, кивая. – Это лучше, чем, если бы ты меня боялся.

Он демонстративно закатил глаза, отводя взгляд к потолку, и выдохнул с преувеличенным раздражением:

– Интересно, сколько раз повторить, что я вообще ничего не боюсь.

И тут меня накрыл импульс, чистый и безрассудный.

Возможно, это была усталость от напряжения, возможно – желание увидеть в нём не только раненого зверя, но и обычного парня.

Не думая, я сунула пальцы ему под мышки и легонько пощекотала.

– Даже щекоток не боишься? – выкрикнула я, чувствуя, как по его телу прокатилась судорога.

Он дёрнулся, как от удара током, вскочил на ноги и отскочил от кровати, выпалив:

– Твою ж… Щекотки – это запрещённый приём!

Я залилась смехом, настоящим, лёгким, вырывающимся из самой глубины.

Его реакция была такой… человеческой.

Не монстра, а парня, у которого есть уязвимое место.

– Теперь я знаю твоё слабое место, – сказала я, всё ещё смеясь, и поманила его обратно. – Иди сюда, я ещё не закончила.

Он стоял секунду, глядя на меня с гримасой недовольства, но в его глазах не было зла.

Было что-то другое… растерянное и почти смущённое.

Потом, с театральным вздохом, он вернулся и снова опустился на кровать, позволив мне закончить.

И вот, когда я наносила тонкий слой заживляющей мази, уголки его губ дрогнули.

Не в насмешку.

Не в злобе.

Он чуть-чуть улыбнулся, едва заметно.

Но я увидела.

И его глаза, когда я встретилась с ними взглядом, смотрели уже не враждебно.

В них было любопытство.

Глубокое, неподдельное, смешанное с тем же изумлением, что было и у меня.

Он не понимал меня.

Но зато в этом непонимании родилось что-то новое.

Что-то хрупкое, как первый лёд, и опасное, как игра с огнём.

Но я уже не хотела отступать.

Глава 9

Прикосновение – это язык, на котором душа говорит с душой, минуя слова.

* * *

– МИЛАНА —

Я заклеила последнюю полоску пластыря на его брови, мои пальцы слегка дрожали.

Воздух в комнате сгустился, стал сладким и тягучим, как мёд.

Я отстранилась, убрав руки, и тихо, почти не слышно, прошептала:

– Ну вот… Закончила…

Я не решалась поднять на него взгляд.

Он сидел так близко, что я чувствовала излучаемое его телом тепло.

Его дыхание касалось моей кожи.

– Скажи честно, ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Его голос был низким, бархатным, без привычной насмешки.

Просто вопрос.

Прямой и опасный.

Я ощутила, как по лицу растекается горячая волна смущения.

Мой первый порыв был, взять и отшутиться, сделать вид, что это неважно.

Но с ним это не сработает.

Он почувствует фальшь.

Да и зачем лгать?

Из-за дурацкого стыда?

Из-за того, что я до сих пор не знала, каково это, касаться губами мужских губ?

Я собрала весь воздух в лёгких и выдохнула правду:

– Хочу… – мой голос прозвучал как тоненькая ниточка. – Но…

– Но? – он хмыкнул, но в этом звуке уже не было едкости, было ожидание.

– Я ещё этого не делала, так что… – я закусила губу, готовая провалиться сквозь землю, – …может, тебе и не понравится…

Наступила тишина.

Я рискнула поднять глаза и замерла.

На его лице было выражение чистейшего, неподдельного изумления.

Его брови взлетели вверх, а в серых глазах мелькали искры какого-то странного, почти благоговейного недоумения.

– Ты… ты это серьёзно? Тебя ещё никто не целовал?

Я помотала головой, чувствуя, как щёки пылают так, будто у меня внутри крутой кипяток.

Я прижала к лицу ладони, пытаясь скрыть пожар, и прикрыла глаза.

Сейчас он рассмеётся.

Скажет что-то циничное.

Назовет меня нелепой.

– Милана…

Его голос прозвучал тепло.