– Следы какие-то были? – обратилась я к криминалистам.
– Ага, жизнедеятельности кабана, – усмехнулся лысый. – Вон за той сосной. Проводить?
Я решила не обращать внимания на глупую шутку.
– Протектора, подошв, да хоть велосипеда…
– Чисто, – подтвердил мои опасения его более дружелюбный напарник. – Судя по всему, дня три-четыре назад тут еще был наст. Снег стаял, а вместе с ним и все следы.
– Ну вот, – радостно резюмировал Геннадий Михайлович. – Нет следов – нет преступления.
– Ошибаетесь, – не сдавалась я. – Джинсы без следов грязи, морской узел, завязать который вряд ли под силу девушке ее комплекции и возраста. Ей ведь около пятнадцати? – обратилась я к судмедэксперту.
– Я бы сказал семнадцать-девятнадцать.
– Хоть бы восемнадцать уже стукнуло, – потер виски мой начальник. – Если несовершеннолетняя, то, как ни крути, уголовщина.
Парни принялись снимать труп с березы. Я предпочла отвести взгляд, а Геннадий Михайлович решил вернуться к моим наблюдениям.
– В интернете полно роликов, как завязывать и узлы, и галстуки.
– Ну а сама веревка со свежим срезом? Чем девушка могла это сделать?
– Могла и заранее принести, обрезав дома, раз готовилась.
– В квартире логичнее использовать для этого ножницы.
– Может, не нашла, – осторожно высказался Геннадий Михайлович.
Очередного расследования ему очень хотелось избежать, это я понимала, как и то, что все не так очевидно, как может показаться. Я медленно обходила вокруг березы, когда заметила на стволе небольшую стрелу, вырезанную в коре ножом. Острие было направлено вверх.
– А это что? – провела я по задранному краю древесины пальцем, благо перчатки все еще были на мне.
– Дети в казаки-разбойники играли, наверное, – предположил Игорь Сергеевич.
– В лесу? – удивилась я.
– Ну тут не так далеко до города.
– Ага, километров десять. Если это так, не исключено, что впору и детишек поискать. Кстати, остальные деревья осмотрели? Есть там что-то похожее?
Мужчины переглянулись, а я, тяжело вздохнув, сделала шаг в сторону ближайшей березы. Геннадий Михайлович последовал моему примеру, держась чуть в стороне и обходя вокруг каждое встречающееся ему на пути дерево. Делал он это молча, я тоже не заговаривала с начальством, боясь нарваться на активное неодобрение своей позиции.
Минут через тридцать, когда Геннадий Михайлович принялся согревать дыханием руки, я поняла, что следует закругляться. Ни одного похожего знака нигде поблизости мы не нашли. Я обратилась к парням:
– Можно будет установить, кору и веревку резали одним и тем же ножом или разными?
– Попробуем, – отозвался лысый.
– Доложите, – коротко кивнул начальник, и мы простились с мужчинами.
Пока возвращались к машине, я изо всех сил сдерживалась, чтобы не накинуться на Геннадия Михайловича со своими умозаключениями, коих у меня накопилось немало.
Как только автомобиль двинулся с места, я пристегнула ремень и быстро заговорила, стараясь ничего не упустить:
– Никакая это не суицидница! Подростки, добровольно уходящие из жизни, делают это чаще всего назло кому-то или чтобы что-то доказать. Где записка с высказанными обидами, сожалениями, упреками?
– Погоди, – снисходительно ответил Геннадий Михайлович. – Установим личность, а там и прощальное письмо найдется. На компьютере или в телефоне, как там сейчас у молодежи принято.
– Что у подростков точно не заведено, так это чрезмерная педантичность, позволяющая передвигаться как по волшебству, минуя грязь.
– Ты ведь сама слышала: криминалист сказал, что на момент смерти в лесу еще оставался снег.
– Джинсы длинные, – не сдавалась я. – После высыхания остались бы разводы, а они будто только из химчистки. Петля опять же…
– Ох, Татьяна, – пригладил седые волосы начальник и замолчал.
– Жалеете, что взяли меня с собой и теперь вряд ли удастся остановиться на версии самоубийства?
– Жалею, что ты, со своим юридическим образованием, невероятной наблюдательностью и прекрасной логикой, проводишь время в спортивном зале среди наших потных оболтусов.
– Они вроде не жалуются.
– Пусть только посмеют, – хохотнул Геннадий Михайлович.
– Ну, против небольшого перерыва они точно возражать не будут.
Начальство едва повернуло голову в мою сторону.
– Ты хочешь сказать, что возьмешься за расследование?
– А у меня есть выбор?
Мы замолчали, и остаток дороги провели в тишине. Не знаю, о чем думал мой спутник, но мои мысли крутились вокруг березы, синей веревки и девчонки со спутанными темными волосами.
Если Геннадий Михайлович прав и она это сделала сама, то как объяснить такой странный выбор места? Повеситься можно было бы и ближе к дороге, необязательно уходить так далеко в лес. Либо она не хотела быть найденной, либо кто-то другой позаботился о том, чтобы девушка провисела там как можно дольше, вероятно, желая таким образом продлить естественный процесс разложения и запутать следствие.
Не дожидаясь ответа криминалистов, я и так могла сказать: стрела на стволе появилась тогда же, когда и труп, вне зависимости от того, кто автор послания – девушка или ее убийца.
– Стрела, – словно прочитав мои мысли, вдруг произнес Геннадий Михайлович. – Ее могли не дети, а грибники оставить.
– В начале весны? Как в анекдоте, где Штирлиц в поисках грибов восклицает: «Видно, не сезон!» и садится в сугроб?
– Сморчки вполне себе могут быть в апреле.
– Допустим, это дело рук грибника. Почему стрела одна и указывает вверх? Если человек заблудился в лесу, логичнее ставить ее в том направлении, откуда он пришел. Не с луны же наш предполагаемый грибник свалился.
– Какая у тебя версия?
– Это послание, – уверенно заявила я.
– Вместо предсмертной записки?
– Нет, от убийцы.
Он коротко взглянул на меня.
– Ты ищешь символику там, где развернулась банальная подростковая драма.
– Не знаю, как в вашем детстве было, но мы в таких случаях в пару к стреле рисовали пронзенное ею сердце.
– Было дело, – протянул начальник и, по всей видимости, погряз в юношеских воспоминаниях, потому что в автомобиле вновь повисла тишина.
Весь остаток пути я мысленно составляла список дел, которыми нужно будет заняться, как только мы вернемся в контору. Не хотелось ничего упустить.
Как только мы переступили порог, я попросила на посту у турникета ключи от кабинета Антона Селиванова. Геннадий Михайлович одобрительно кивнул охраннику, и тот протянул мне запасную связку.
– Зайду через часок, – бросило начальство на лестнице.
Я отперла замок и сразу же направилась к компьютеру, благо пароль Антона я давно знала. Кресло противно скрипнуло, когда я не глядя в него опустилась. Сдвинув в сторону стопку бумаг, я притянула к себе клавиатуру.
Телефон девушки остался у Геннадия Михайловича, я очень рассчитывала, что он уже несет его специалистам, чтобы те с ним поработали. Если сим-карта на месте, то личность погибшей мы сможем установить довольно быстро, при условии, что она не оформлена на третье лицо.
Однако мне не терпелось понять, кто она. Загрузив базу пропавших в нашей области за последние две недели – срок намеренно увеличила, ведь исчезнуть девушка могла раньше, чем скончаться, – я принялась сортировать данные по полу и году рождения.
За это время в наших краях пропали четыре девушки от шестнадцати до двадцати трех лет. Две из них успели благополучно вернуться домой, а вот оставшихся до сих пор искали. Я внимательно вгляделась в фотографии: обе были брюнетками, так что сказать наверняка, кого из них нашли повешенной в лесу, было затруднительно, лицо в петле было жутким, с характерными признаками начавшегося разложения. Тем не менее круг заметно сужался, если, конечно, незнакомка не прибыла в наши края издалека. В таком случае область поиска нужно было расширить до всей страны.
Я посмотрела на дверь в надежде, что Геннадий Михайлович появится с новостями, но этого не произошло.
Тогда я взяла в руки телефон и позвонила Антону.
– О новом трупе знаешь? – осведомилась я без лишних приветствий.
– Я вообще-то болею, так что не знаю и знать не хочу.
– Я тоже не особо хочу, но знаю, – отозвалась я. – Есть вопрос.
– Валяй.
– В лесу нашли девушку, повешенной. Допустим, она оказалась совершеннолетней.
– Хорошо бы, – хмыкнул Селиванов.
– С первого взгляда все указывает на добровольный уход из жизни, но есть пара деталей, которые сильно смущают.
– Кого? – резонно уточнил коллега.
– Меня!
– Я бы доверился первому впечатлению.
– Так и знала.
– Это почему?
– Чтобы лишней работы не прибавилось, это же очевидно, – расстроилась я. – Значит, начальство тоже будет упирать на эту версию.
– Ну а ты, разумеется, примешься доказывать обратное?
Я промолчала.
– Подсиживаешь меня? – хохотнул Антон в трубку.
– Так выходи на работу, что мешает?
– Болезнь, – он картинно откашлялся.
Я сама недавно провела две недели дома с затянувшейся простудой, хворать по новой не очень-то хотелось. Так что, если Селиванов не обманывает, пусть лучше сначала вылечится, а то как бы не заразил. Тем более что мою сторону он, по всей видимости, принимать не намерен.
В кабинет заглянул Геннадий Михайлович, и я спешно простилась с Антоном.
Сгорая от нетерпения, я уставилась на начальство и папку в его руках.
– Личность установили, – сказал он, подходя ближе и опуская бумаги на край стола. – По сим-карте.
Я взяла в руки верхний лист.
Фотография из паспорта была бледной, будто выцветшей, кому-то давно следовало обновить чернила в принтере.
– Кудрявцева Наталья Сергеевна, восемнадцать лет, – прочитала я.
– Из нашего города, – продолжил он. – Пропала восемь дней назад. Мать заявила сразу, дочь не ночевала дома, а телефон был недоступен.
Я кивнула, переводя взгляд на базу пропавших. Здесь был другой снимок, более свежий и куда более четкий. В графе «приметы» значилось: «одета в серые джинсы, светлую куртку». Это была одна из двух пропавших, на которых я остановилась до звонка Селиванову.
– Все сходится, – тихо сказала я.
Начальник чуть пожал плечами.
– Похоже, классика жанра: ушла сама, нашла местечко потише…
Я вглядывалась в фото: наивное лицо, открытый взгляд, мне казалось, что таких обычно не находят в лесу с веревкой на шее. Впрочем, как в маньяке мало кто может увидеть злодея, так и в образе человека, решившего свести счеты с жизнью, может быть не все так уж очевидно.
– А что с данными?
Он вздохнул.
– Телефон на экспертизе. Как только вскроют, получишь данные.
