– Как это произошло?
– Пытаемся выяснить, – пожала я плечами. – Именно поэтому я здесь.
– Но при чем тут мой сын?
– Кроме него у покойной не было друзей.
– Но ведь они просто занимались наукой.
Я снисходительно улыбнулась.
– Однако вы поспешили в кабинет, когда услышали голоса!
– Когда Савелий рассказал мне, что Наташа пропала, я места себе не находила. Такая хорошая девочка, светлая голова! А какая воспитанная, нынче таких мало. Вот и обрадовалась, что она нашлась, а тут вон оно как…
– Вы еще здесь? – Хозяин появился из-за спины матери.
– Всего доброго, – натянуто улыбнулась я и покинула их квартиру.
Возвращаться в контору смысла не было, и я отправилась прямиком к Косте. Вот уже несколько лет у нас существовала традиция: по вторникам мы неизменно встречались и обменивались новостями.
На сегодняшний вечер у нас был запланирован ужин в ресторане, располагавшемся в старой части города.
– Марина не присоединится? – поинтересовалась я, усаживаясь за столик, накрытый для двоих.
Обычно его жена присутствовала на наших встречах, если мы ужинали у них дома, гораздо реже составляла компанию, когда мы решали собраться где-то в городе.
– Не сегодня, – развел руками Костя.
Мы сделали заказ, и неожиданно для себя я вдруг решилась озвучить то, что висело на языке все эти годы, но никогда не находило выхода.
– Ты ведь больше не бываешь в детском доме? В нашем, я имею в виду.
Ему посчастливилось расти в полной семье, а в нашем приюте он бывал в качестве спонсора, именно так мы и познакомились, а вскоре он стал мне кем-то вроде наставника или старшего товарища. Своих детей у них с Мариной не было, а я, должно быть, худо-бедно заполняла эту брешь, заставляя чувствовать ответственность за судьбу другого человека.
– Нет, – коротко ответил Константин и сделал глоток минеральной воды.
– А кто-то, – я замешкалась. – Кто-то из других спонсоров продолжает туда наведываться?
– Никто из тех, с кем я держу связь.
– Ясно, – буркнула я и принялась увлеченно поглощать салат.
– Скучаешь? – аккуратно поинтересовался он.
Немного подумав над ответом, я произнесла:
– Чуть-чуть.
– Можем наведаться туда, – легко предложил Костя.
– Правда?
– Конечно, увидишься с воспитателями, педагогами, пообщаешься с воспитанниками.
– Было бы неплохо, – поразмыслив, согласилась я. – Ты когда можешь?
– Надо будет свериться с ежедневником, – виновато улыбнулся он.
По его тону я догадалась, что вряд ли в ближайшее время на Константина с его вечной занятостью можно рассчитывать. Мне вдруг вспомнилась Вера Кузьминична в своих огромных очках, она работала психологом и приезжала из города, чтобы заниматься с нами. Уже тогда ей было, как мне казалось, больше семидесяти. Интересно, жива ли она?
– Ностальгия? – снисходительно полюбопытствовал Константин Павлович, вероятно, тонко считав это по моему выражению лица.
Я молча кивнула, хотя себя обмануть было сложно: помимо тоски по месту, где я провела многие годы, я испытывала любопытство. В свете некоторых фактов относительно моего прошлого, которые открылись мне буквально несколько месяцев назад, детский дом казался тем местом, которое может пролить свет на ряд вопросов. Не само место, разумеется, а люди, работающие там.
Усиленно стараясь гнать от себя мысли о прошлом и своем отце, которые то и дело возвращались, я могла с уверенностью констатировать: получалось из рук вон плохо. Надеяться на то, что родитель жив и когда-нибудь появится в моей жизни, я перестала давно: и потому что выросла, и потому что не была склонна себя мучать напрасными надеждами.
Но вот случайная информация, которая каким-то чудом попала ко мне в руки, а потом нашла подтверждение благодаря Виктору Сергеевичу Субботкину, следователю из соседнего областного центра, последнее время никак не давала мне покоя, как бы я ни пыталась не думать и не вспоминать об отце.
Еще больше меня волновало то, что накануне Нового года поведал мне Лазарь. Я долго не решалась спросить его о записи на стене, состоящей из шифра, который перед исчезновением сообщил мне отец, а также имени моего родителя – Юрий. На то было несколько причин.
Во-первых, Лазарь ни черта не помнил о своем прошлом: после того как в перестрелке он получил пулю в голову, все предшествующие события стерлись из его памяти.
Во-вторых, я не была уверена в его личности: башку ему перекроили настолько, что на внешности это сказалось довольно значительно. Нет, он не превратился в Квазимодо, да и шрамы лишь украшают мужчину, просто пластические операции не могут не изменить наружность, а при должном старании – подогнать ее под желаемую. В той перестрелке погиб киллер Ким Барзин, обладавший в своем деле непревзойденным талантом, и для такого человека начать новую жизнь, взяв чужое имя, – прекрасная возможность использовать ситуацию в свою пользу. Ну а потеря памяти – идеальное прикрытие, чтобы ненароком себя не выдать, если это, конечно, не реальный диагноз.
Более того, Лазарь работал на ФСБ, и, если предположить, что сотрудник в перестрелке погиб, а киллер потерял память, – грех не использовать такого человека в своих целях, снабдив новой внешностью и именем. В отличие от воспоминаний, навыки вполне могут сохраниться или восстановиться при должном старании.
Ну и, в-третьих, я долго тянула с прямым вопросом, потому что, по словам самого Лазаря, все его записи на стене были лишь фрагментами снов, которые он фиксировал, чтобы когда-то восстановить полную картину своей прошлой жизни, предшествующей тому роковому ранению. Надо заметить, что за все то время, что мы были знакомы, он либо не особо продвинулся, либо попросту не считал нужным со мной делиться успехами.
Впрочем, кто я для него? Наши отношения были если не странными, то не вполне обычными. Мы были любовниками, при этом виделись нечасто, никаких обещаний друг другу не давали. У Лазаря, в его городе, вполне могло быть несколько таких, как я. Эта мысль вызывала во мне нестерпимую боль, что только подтверждало то, в чем я боялась признаться даже себе: у меня есть чувства к этому человеку – опасному, необычному и такому притягательному.
Именно поэтому я не стремилась к частым встречам: было страшно испытать боль и горечь разочарования. Но мысли терзали меня слишком сильно.
И тогда, когда я однажды все-таки спросила его о той записи, я понимала, чем рискую: тема может Лазарю ой как не понравиться, и тогда ему не составит труда просто вычеркнуть меня из своей жизни.
К моему удивлению, он ответил на мой вопрос, рассказал о фрагменте сна, который успел запомнить. В нем он видел некоего Юрия в окружении еще двоих мужчин. Тот, кто предположительно был моим отцом, держал в руках записку с тем самым шифром: «14091520 Тайна». Именно так называл меня отец, без цифр, разумеется, и именно этот код он велел мне выучить наизусть, прежде чем навсегда исчез.
Это было все, что Лазарь сумел запомнить или пожелал мне рассказать. К моему облегчению, общение мы не прервали, правда, больше к этой теме ни он, ни я ни разу не возвращались.
– Таня, ты здесь? – раздался откуда-то голос Кости.
Я вздрогнула и уронила вилку в тарелку, звон заставил быстро вернуться в реальность.
– Ты в порядке?
– Да, просто работы много, – легко соврала я.
Это, разумеется, было правдой, трудилась я последние дни усердно, просто совсем не этот факт заставил меня уйти в себя, сидя с Костей за столом.
– Дай угадаю: опять исполняешь обязанности следователя, пока твой Селиванов кофе с коньяком пьет?
– Нет.
– Без кофе? – усмехнулся Костя.
– Он болеет, – виновато улыбнулась я.
Работу пропускает он, а стыдно мне.
– Что там у вас?
Я поведала ему о Наташе Кудрявцевой и своих сомнениях относительно ее гибели.
– Ничего необычного, – пожал плечами Константин Павлович.
Уже много лет он трудился адвокатом, а до того был опером, так что опыт в подобных делах у него имелся, и немалый.
– Вот и начальство так говорит.
– Что в обстоятельствах ее смерти кажется тебе самым подозрительным?
– Чистота ее одежды и та стрела на дереве, пожалуй.
– Ну, ее девушка вполне могла вырезать сама.
– При ней не было ничего режущего.
– Закопала где-то, и не факт, что рядом с местом трагедии.
– Зачем?
– Вариантов множество, – оживился Костя. – Возможно, нож она раздобыла у кого-то из знакомых или родственников и, чтобы подозрения не пали на невиновного, решила таким образом хозяина обезопасить. Кроме того, девушка могла страдать какой-нибудь формой мании.
Я сразу вспомнила идеальный порядок в ее комнате и нахмурилась.
– Угадал? – поинтересовался Константин.
– Мне показалось, у нее была зацикленность на чистоте.
– Ну вот, и место, где покойная решила отойти в мир иной, должно было по ее представлениям быть идеальным.
Чистые джинсы на Кудрявцевой будто бы тоже подтверждали версию моего товарища. Но куда она дела грязные, неужели закопала вместе с ножом?
Мне еще больше захотелось в лес, к той березе, на которой нашли Наташу. Я с грустью посмотрела в окно: кромешная темнота.
– Ты как будто разочарована, – заметил он.
Я поджала губы.
– Признайся, хотелось поучаствовать в еще одном запутанном расследовании?
Усмехнувшись, я ответила:
– Что-то не дает покоя, только и всего.
А будоражила меня стрела. Допустим, она сама зачем-то вырезала ее на том дереве, но зачем? Вряд ли это как-то соотносилось с ее тягой к чистоте и порядку, скорее напротив.
– Допустим, стрела – ее рук дело. Что она хотела этим сказать?
– Вы осматривали ту область, куда она указывала, на предмет записок или других вещей?
– Наконечник смотрит вверх, и, кажется, на дерево никто не забирался.
– Похоже, скоро ты это исправишь, – рассмеялся Костя.
* * *
Сидя в автобусе после встречи со старым товарищем, я принялась прокручивать в уме наш разговор с репетитором Наташи. Чем больше я думала об этом, тем сильнее укреплялась в мысли, что мне очень жаль девушку. Когда от родителей я услышала, что чуть ли не единственным человеком, с кем она общалась, был Савелий Аркадьевич, мне показалось, что между девушкой и преподавателем могло быть что-то большее, нежели любовь к науке. Наверное, такое впечатление возникло на фоне того, что с сестрой-погодкой они не были близки и, по словам последней, у Наташи не было друзей. Конечно, девушка могла скрывать что-то от Маши, но будь в ее окружении близкие люди, почти наверняка они бы появлялись время от времени в ее доме.
Я уже вышла из автобуса и направлялась в сторону дома, не в силах поднять взгляда: я таращилась под ноги и пыталась смириться с мыслью, что понимаю Наташу, невзирая на то, что не была знакома с ней при жизни.
Случись что-то со мной, ни одной близкой подруги не образовалось бы на горизонте, так как их попросту не было. Тем не менее меня окружали мужчины. Взять хотя бы Селиванова, с которым я провожу едва ли не больше времени, чем с кем бы то ни было. Или Константина, благодаря которому я выбрала для жизни именно этот город, а также получила юридическое образование. Просто Костя считал, что рано или поздно я могу оказаться по другую сторону закона. Впрочем, принимая во внимание воспитание, которое дал мне отец, и влияние друзей из детского дома, логика в его доводах определенно была.
Помимо них, в последние годы меня связывало незримой нитью с Лазарем. Если мое прошлое было полно загадок, то его буквально скрывалось в сундуке, висящем на дубе, как в русских сказках.
Мысленно возвращаясь к Наташе, я вспоминала себя в ее возрасте. Тогда мне казалось, что будущее наступило, а все лучшее – впереди. Пожалуй, в восемнадцать лет я ничего не боялась и была открыта к новому, но при этом в дружеском плече рядом необходимости я не ощущала, напротив, казалось, что я способна справиться сама с любыми вызовами судьбы.
Я уже подходила к подъезду, на ходу нащупывая связку ключей на дне сумки, когда в глаза мне ударил яркий свет фар. Я зажмурилась и поднесла ладонь ко лбу, силясь изобразить что-то вроде козырька, защищаясь от слепящих лучей.
На секунду я почувствовала опасность, сердце сделало короткий удар, страх смешивался с ощущением, что что-то не так. Я не двигалась, просто стояла и смотрела: свет все не гас, и двигатель продолжал гудеть. Сработал дежурный инстинкт, я попыталась разглядеть номер, но фары били так ярко, что я смогла различить лишь блеск капель воды на капоте.
Надо было все-таки позволить Косте подбросить меня до дома. Не без труда я сделала шаг вперед, потом еще один, мотор стих, фары мигнули и погасли. Двор вдруг снова приобрел свои привычные очертания. Я устремилась к подъезду, чувствуя, как холод пробирается под воротник. Прежде чем дверь закрылась, я увидела тень, мелькнувшую между машинами.
– Это просто сосед, – сказала я себе, спешно поднимаясь по лестнице, на которой пахло краской и чужим ужином.
Заперев входную дверь, я прислонилась к стене. Из крана в кухне мерно капала вода – все никак не находилось времени вызвать сантехника. Я постояла неподвижно еще немного, стянула ботинки и плащ и вскоре рухнула в любимое кресло. Дотянулась рукой до настольной лампы и нажала на кнопку. Верхний свет включать не хотелось.
Стоило мне устроиться поудобнее, как внутри все сжалось, руки мелко задрожали. То ли день был слишком насыщенным, то ли безобидный свет фар напугал меня сильнее, чем мне сперва показалось.
Мне вдруг остро, почти физически захотелось ощутить присутствие Лазаря. Он бы все обернул в шутку, а еще добавил что-то теплое и простое, но такое важное здесь и сейчас. Сел бы рядом, погладил по колену, глядя в глаза. Но он был далеко – в другом городе, в своей жизни, куда я не вписывалась так просто, как хотелось бы.
Я взяла телефон, провела пальцем по экрану. Переписка открылась на последних строках от него:
«Запахло весной. Скучаю по твоим поцелуям. Скоро увидимся, береги себя».
Вздохнув, я набрала:
«Приезжай».
