Осколки фальшивого Рая
Лана Блэр
Дамир. Я привык держать все под контролем, но мой мир рухнул в одночасье. Я запер себя в стенах холодного дома, решив, что мое сердце мертво, пока в нем не поселилась она – та, кто нарушила все мои правила.
Инесса. Я пришла, чтобы спасти маленькую девочку от одиночества, но не заметила, как сама стала частью этой семьи. Я полюбила чужого ребенка как своего и отдала сердце мужчине, чья броня казалась непробиваемой.
Между ними непреодолимое притяжение и сотни преград. Им предстоит разрушить фасад идеального прошлого и собрать новую жизнь из осколков фальшивого Рая, доказав всем, что настоящая любовь не знает границ.
Детям не знакомы законы взрослых игр, они не участвуют в противостояниях, но простой улыбкой легко переворачивают мир тех, кто уже не ждет от судьбы особого подарка. Чужих детей не бывает, и мы это докажем. Читайте истории литмоба "Чужих детей не бывает"
Лана Блэр
Осколки фальшивого Рая
Пролог
Дамир
Дом встречает меня тишиной, в которой есть траур. Закрыв за собой дверь, несколько секунд стою не двигаясь. Не потому, что устал, усталость я умею носить. Просто любое движение кажется лишним и неуместным.
Я давно живу в Петербурге. Привык к холодному воздуху, который въедается в легкие в любое время года, но сегодня дом словно стал чужим.
К вечеру он опустел, шаги стихли, а голоса исчезли один за другим. Запах еды, специй и горячего чая выветрился, будто его и не было. Осталась тишина.
Сегодня был день, когда Заиру предали земле.
У меня не осталось ни одного момента, за который можно было бы зацепиться. Все прошло слишком быстро. Неприлично быстро для того, что должно было сломать жизнь. Утром – люди, машины, слова. Днем – земля. К вечеру – пустота.
В прихожей почти ничего не изменилось. Шуба Заиры аккуратно висит на своем месте. Глядя на нее, внутри поднимается привычное, почти автоматическое ожидание, что сейчас за спиной раздадутся ее шаги.
Но тишина не нарушается.
Я продолжаю стоять, словно даю ей время выйти. И только спустя несколько секунд понимаю, что ждать больше некого.
В груди что-то медленно оседает и становится тяжелым. Боль не резкая, а глухая, давящая, как камень, положенный на грудь. С таким не кричат. С таким просто учатся дышать.
Днем все прошло слишком стремительно. Люди подходили, говорили правильные слова, хлопали меня по плечу. Я отвечал кивком. Смотрел прямо. Делал все, что от меня ждали. Говорил мало. Молчание было удобнее, в нем не нужно было объяснять, что внутри пусто.
Врачи сказали, что это разрыв аневризмы. Смерть была мгновенной, тихой и пугающе аккуратной – Заира просто не успела сделать следующий вдох. Она сидела в кресле с планшетом в руках, и со стороны казалось, что она просто задумалась или задремала. Даже выражение ее лица не изменилось. Ей было всего двадцать пять лет… В этом возрасте жизнь только начинается, а для нее она оборвалась на полуслове. В тот вечер я почувствовал, как мой мир, в котором она была центром вселенной, рассыпается в прах.
Мне тридцать пять. Десять лет разницы, которые раньше казались лишь цифрой, теперь превратились в пропасть. Я должен был быть опорой для Заиры. Тем, кто мудрее и сильнее. Но какая разница, сколько тебе лет, если ты стоишь перед закрытой дверью, в которую больше никто не войдет?
Кто-то сегодня сказал, что я сильный. Кто-то – что Заире повезло с мужем. Я запомнил эти слова, потому что не понял, где именно во мне эта сила. И кому она теперь нужна.
Пройдя в гостиную, снимаю часы и кладу их на тумбочку. Звук кажется каким-то громким. В этом доме любой звук теперь звучит как вторжение.
Заира любила, когда я решаю. Когда говорю, и больше ничего не нужно объяснять. Она слушала внимательно, чуть наклоняя голову, как будто ловила каждое слово. Кивала. Иногда улыбалась. Часто говорила: «Как скажешь».
Я вспоминаю, как легко рядом с ней было молчать. Как не нужно было защищаться, спорить, доказывать. Я скучаю по этой тишине. По ее спокойствию. По ощущению, что меня ждут именно таким, какой я есть.
Поднявшись на второй этаж, замираю в коридоре. Прислушиваюсь к дому, словно к живому существу. Как будто он тоже скорбит и не знает, как теперь быть. Как будто ждет, что кто-то объяснит ему новые правила.
Руфина спит. Сегодня было много людей, голосов, чужих рук, шума. Она устала. Но я все равно медленно иду к детской. Обычно на это уходило полтора-два часа – плач, упрямое бодрствование, тело, которое никак не хотело сдаваться сну. Иногда она просто лежала с открытыми глазами, будто боялась закрыть их.
Сейчас дверь приоткрыта. Из комнаты выходит Айшат, домработница, и внимательно смотрит на меня. Так смотрят женщины, которые видели слишком много и знают, что спрашивать не нужно.
– Уснула, – говорит она шепотом. – Сразу.
– День был длинный, – объясняю то ли ей, то ли себе. – Устала.
Айшат кивает и уходит по коридору, не задавая вопросов. Заглянув в детскую, поджимаю губы. Дочка лежит на боку, прижав к себе край одеяла. Соска во рту. Она медленно, сонно посасывает ее, почти не двигаясь. Дыхание ровное, глубокое. Ресницы отбрасывают тень на щеки. Она выглядит слишком маленькой для всего этого.
Тихо прикрыв дверь, спускаюсь на первый этаж и прохожу на кухню. На столе стоит бутылка вина – подарок от клиента. Дорогая, тяжелая. Взяв ее в руки, кручу, читаю этикетку, будто ищу что-то. Мне нельзя пить. Я знаю это. Да и не собираюсь.
Открыв бутылку, делаю глубокий вдох и морщусь. Запах резкий, насыщенный. Наливаю в бокал и смотрю, как бордовая жидкость касается стекла. Покручивая его в руке, ловлю себя на том, что делаю это машинально, без интереса. Стекло холодит ладонь, вино медленно стекает по стенкам, оставляя густые дорожки.
Подношу бокал ближе, но не пью. Просто смотрю, как темная поверхность дрожит от малейшего движения руки. Запах давит, лезет в голову, обещает притупить края мыслей, и именно поэтому я останавливаюсь. Делаю несколько шагов и, вылив вино в раковину, долго смотрю, как оно исчезает в сливе.
Мне не становится легче. И не становится хуже.
Поднявшись в спальню, оглядываю аккуратно заправленную кровать. Я стою у порога и понимаю, что не хочу ложиться. Теперь она слишком большая для меня одного.
Сев на край, смотрю на вторую подушку. Вижу Заиру: как она лежит, повернувшись ко мне, слушает, кивает, не перебивая.
Поднимаю глаза выше. Над кроватью висит наш свадебный портрет. Я почти не замечаю себя, все внимание уходит к Заире. К ее черным глазам, спокойным и глубоким, в которых нет ни тени сомнения. Она смотрит так, как смотрела всегда: уверенно, мягко, будто заранее соглашаясь со всем, что я решу, будто ее место рядом, и этого достаточно.
Я смотрю на нас и впервые чувствую не просто потерю, а пустоту. Глубокую, тянущую, такую, в которой не за что зацепиться. Мне не хватает Заиры не за разговоры и не за слова. Мне не хватает того, что рядом был человек, при котором моя сила не ставилась под сомнение. Мне не нужно было ее доказывать, она просто принималась как данность.
Ущипнув себя за переносицу, заставляю подняться. Переодевшись, я выключаю свет, и спальня тонет в темноте. Ложусь на кровать, закрываю глаза и понимаю: впереди не «новый день». Впереди жизнь, в которой больше нет Заиры. И с этим мне придется научиться существовать.
Глава 1
Прошло семь месяцев
Инесса
Крестовский остров встречает меня без приветствия. Здесь все какое-то слишком правильное: ровные дорожки, аккуратные дома, закрытые заборы. Кажется, что даже воздух вычищен от лишнего.
Выйдя из такси, на секунду задерживаюсь, оглядываясь, будто проверяю, туда ли я приехала. Но адрес верный. Внутри поднимается легкое, почти детское желание развернуться и уехать.
Это место знают все, кто хоть раз слышал фамилию Дамира – Самиров.
Его семья не та, о которой пишут в газетах. О таких не говорят вслух, о них знают. Деньги, влияние, связи. Они не мелькают в новостях, а просто существуют, и город подстраивается под них, сам того не осознавая.
О смерти Заиры я узнала не от знакомых и не из доверительных разговоров. Это были слухи в разных источниках. Умерла жена. Молодая. Осталась девочка.
Говорили еще и другое – няни в этом доме не задерживались. Одни уходят сами. Других попросили. Причины называли разные, но итог всегда был один: долго там никто не выдерживал. Слишком тяжелый дом и тишина после хозяйки.
Именно тогда я и решила попробовать. Не из любопытства и не из желания проверить себя на прочность. Все было проще: меня сократили, потому что детский сад закрывался.
Ворота закрываются за мной с глухим звуком и металлическим эхом. Я иду по дорожке и чувствую, как напряжение поднимается под ребрами прямиком к горлу.
Навстречу выходит невысокая женщина в темном платке, повязанном строго и просто. На вид ей около шестидесяти. Лицо смуглое, морщины глубокие. Карие глаза смотрят внимательно и цепко.
– Инесса? – спрашивает она, хотя по интонации ясно: это не вопрос.
– Да, – улыбаюсь.
Она кивает, но взгляд не теплеет. Медленно осматривает меня снизу вверх: сапоги, пуховик, руки, осанку. Она не оценивает внешность, а проверяет соответствие.
– Айшат, – представляется она коротко. – Сначала повесьте верхнюю одежду на вешалку у входа.
Сняв пуховик, вешаю и сжимаю ремешок сумки.
– Идемте.
Дом внутри еще строже, чем снаружи. Просторный, светлый, в бежевых и песочных тонах, будто кто-то намеренно убрал из него все резкие цвета. Мебель массивная, без декоративных излишеств. Здесь нет мелочей, которые хочется рассматривать. Все выглядит утвержденным раз и навсегда – как решение, которое не обсуждают.
Я иду следом и ловлю себя на том, что автоматически снижаю шаг. Как будто громкость моих движений здесь тоже должна быть другой.
На стенах замечаю портреты. Сначала один – женщина с черными волосами и спокойным взглядом черных глаз. Потом второй – она же, моложе. Третий – снова она, с едва заметной улыбкой.
Мне не нужно, чтобы кто-то называл имя. Я знаю, что это Заира. Видела ее раньше на фотографиях, которые всплывали в интернете. Говорили, что она была идеальной женой. Спокойной. Правильной. Такой, какой здесь и должна была быть.
Айшат чуть замедляет шаг, словно дает мне время все это увидеть. Я держу лицо ровным, но внутри ощущаю странное напряжение – будто я вошла на чужую и недоброжелательную территорию.
В конце коридора появляется мужчина. Он выходит из комнаты и останавливается, увидев нас. Высокий, широкоплечий, с черными волосами и темными, тяжелыми глазами. Он не улыбается, не делает ни одного лишнего движения. Просто пристально наблюдает, как мы приближаемся. Так смотрят люди, которые привыкли, что пространство под них подстраивается.
Значит, это и есть Дамир.
От него чувствуется сила, не требующая демонстрации. Такая, рядом с которой хочется держаться ровнее. Я выпрямляю спину еще сильнее и понимаю это уже после, когда тело успевает отреагировать раньше мыслей.
– Это Инесса, – говорит Айшат.
Он кивает.
– Проходите, – указывает рукой в кабинет, пропуская меня.
Кабинет строгий, выдержанный в тех же бежево-коричневых тонах. Большой массивный стол, стеллажи с папками, кожаное кресло. Из окна видно ухоженный участок. Замечаю, что дверь остается открытой. Похоже, здесь не прячутся за закрытыми дверями.
Дамир садится за стол и берет мое резюме. Начинает его листать медленно и вдумчиво. Поведя бровью, несколько раз качаюсь с пятки на носок. Мне не предлагают присесть – ни жестом, ни словом. Растерявшись, так и остаюсь стоять напротив стола, будто это тоже часть проверки.
В это время позволяю себе рассмотреть Дамира внимательнее: сильные руки, напряженные плечи, лицо, словно высечено из камня. Властный. Кавказский. Привыкший, что ему не возражают.
– Шулова Инесса Львовна. Воспитатель детского сада, – читает Дамир. – Семь лет. Почему ушли?
– Сокращение, – поясняю. – Учреждение закрыли.
Он кивает, не поднимая взгляда.
– Тридцать лет. Не замужем. Детей нет.
Его голос звучит ровно, но от чего-то создается давящее чувство в районе груди.
– Да, – говорю спокойно. – Детей нет. Это не мешает мне работать с ними профессионально.
Дамир поднимает глаза. Кажется, что взгляд становится тяжелее и внимательнее. Он оглядывает меня снизу вверх несколько раз и поджимает губы.
– Вы понимаете, что это не детский сад? – задает он вопрос. – Это дом. И ребенок, который потерял мать.
– Понимаю, – киваю. – Именно поэтому я здесь.
Пауза затягивается. Он изучает меня так, словно ищет слабое место: страх, желание оправдаться, неуверенность. Я стою ровно и не отвожу взгляд, хотя внутри все сжимается.
