Но образ вдруг меняется слишком резко. На его месте появляется Инесса. Тут же открыв глаза, чувствую, как на меня обрушивается раздражение.
Я злюсь на себя за эту подмену, за сам факт, что она вообще произошла. Это неправильно. Видимо, усталость и голод дают о себе знать. Пора ужинать. Поднимаюсь с кресла, резко отодвигая его, и выхожу из кабинета.
Запах еды встречает меня еще на лестнице. На кухне горит мягкий и теплый свет. Картина почти домашняя, если не знать, сколько в ней напряжения.
Инесса сидит напротив Руфины. Дочка в высоком стуле, раздраженная, с покрасневшими глазами. Ей год и десять месяцев, но она уже умеет устраивать сцены так, будто знает, что мир обязан под нее подстраиваться.
Инесса держит ложку с супом и что-то говорит ей спокойным, ровным голосом. Не уговаривает, а объясняет. Руфина мотает головой. Потом начинает резко и с надрывом плакать. Ноги брыкаются, а ложка едва не падает.
Меня накрывает резкое раздражение.
Заира бы так не делала.
У нее все выходило иначе. Легче. Без этого давления, без слез. Она знала, как успокоить. Как сделать так, чтобы ребенок ел. Иногда просто включала планшет и все.
Подхожу ближе, стискивая челюсть.
– Не мучайте ребенка, – говорю жестко, но сдержанно. – Дочке нравится есть из бутылки с соской.
Инесса поднимает голову и прямо смотрит на меня. В ее взгляде нет вызова, но и нет подчинения.
– Дамир, Руфине год и десять месяцев. Ей давно пора есть обычную еду.
Поджимаю губы, сдерживая себя.
– Заира ее не заставляла.
Имя звучит в воздухе тяжело, словно окончательный аргумент.
– Она ест, – цежу сквозь зубы. – Из бутылки. И перекусывает нормально. Фрукты. Печенье.
Инесса шумно выдыхает и не спорит. Сначала я думаю, что она подчинится, но ошибаюсь.
– Это не еда, – произносит она спокойно. – Это дополнение.
– Ее это устраивало.
– Ее не спрашивали, – продолжает Инесса. – Руфина не умеет держать ложку и вилку. Совсем. Она не знает, что с ними делать, потому что у нее не было необходимости учиться.
Мне не нравится, как это звучит.
– Заира иногда кормила ее сама, – сажусь за стол, сцепляя пальцы в замок. – И проблем не было.
– Руфине почти два года. Она давно должна каждый день есть нормальную еду, а не время от времени, заменяя ее жидкой кашей из бутылки. Ей нужно учиться есть супы, второе, чувствовать текстуру, температуру. Это не каприз, это навык.
– Она плачет, – обрываю я.
Это должно быть аргументом. Конечной точкой. Ребенок плачет, значит, ему плохо. Значит, это нужно прекратить.
Все просто.
Но почему-то сейчас это не звучит так убедительно, как раньше.
Раздражение поднимается резко, почти мгновенно. Царапает изнутри и заставляет сжать зубы.
Плачь. Я не люблю этот звук. Он давит, выбивает из равновесия и ломает ритм, к которому я привык. С ним невозможно думать. Невозможно контролировать.
Раньше было иначе.
С Заирой этого почти не было. она не доводила до такого. У нее получалось иначе. Тише. Проще. Без этих истерик, без сопротивления, без необходимости что-то ломать и перестраивать. Руфина с ней не плакала так. Или… я просто не слышал?
Сдвигаю брови, чувствуя, как внутри появляется что-то неприятное. Мысль, которую я не хочу додумывать.
Я часто задерживался и приезжал поздно. Работа, встречи, проекты – всегда находилось что-то важнее. Я приходил, когда все уже было решено. Когда ребенок был накормлен, уложен, спокоен. Когда в доме была та самая тишина, которую я сейчас так отчаянно пытаюсь вернуть.
Я видел результат. Не процесс. И, возможно, мне просто казалось, что все было легче.
Челюсть сжимается еще сильнее.
Мне не нравится это чувство. Не нравится, что в этом есть сомнение. Даже намек на него. Потому что если допустить, что раньше было не так идеально, как я привык думать, тогда придется признать, что я сам что-то упустил.
А я не привык ошибаться в том, что касается моего дома.
– Потому что ей непривычно, – дергает Инесса плечом. – Не потому, что ей больно или плохо.
Мне не нравится, что она говорит слишком уверенно и профессионально. Как будто имеет право знать лучше. Она не просто дает советы, она ставит под сомнение то, как Руфину воспитывала Заира.
Айшат сосредоточенно накрывает на стол, расставляя тарелки с горячим ужином. Привычный стук приборов о столешницу кажется мне сейчас чересчур громким. Я чувствую на себе ее внимательный взгляд, пока Инесса продолжает стоять на своем, не пасуя перед моим тяжелым молчанием. Кухня внезапно кажется полем боя, где сталкиваются два разных мира.
Оглядев стол, замечаю отсутствие планшета.
– Где он? – интересуюсь.
– Я убрала, – произносит Инесса, понимая, о чем я. – Она слишком от него зависит.
Раздражение вспыхивает еще сильнее.
– И что в этом плохого? – резко спрашиваю я. – Она с ним спокойнее.
– Она с ним занята, – уточняет она. – Это разные вещи. Планшет заменяет ей все: внимание, еду, ощущения. А потом мы удивляемся, почему ребенок не может есть без соски.
Я смотрю на нее и понимаю: она не отступит. Не из упрямства, а из убежденности.
Это ужасно бесит.
Заира бы не стала говорить так. Она бы кивнула. Сказала, что я прав. А если бы и сделала по-своему, то так, чтобы я не заметил. Без конфликта и этого напряжения.
Руфина всхлипывает, Инесса берет ее на руки, прижимает к себе. Я чувствую странное, неприятное ощущение в груди. Не злость и не ревность. Скорее тревогу.
– Мы еще обсудим это, – говорю холодно.
– Конечно, – кивает Инесса.
Она не оправдывается и не извиняется. Просто продолжает держать дочку, как будто это самое естественное место для нее.
Я беру в руку вилку, но есть не могу. Смотрю, как Руфина постепенно успокаивается, как ее тело становится мягче. Это не похоже на то, как было с Заирой. Не лучше и не хуже.
Это и пугает.
Потому что я чувствую, как в доме снова что-то меняется. И я пока не знаю, смогу ли это контролировать.
Я слежу за Руфиной слишком внимательно. Ее тело, еще секунду назад напряженное до предела, постепенно обмякает. Руки, дергавшиеся в истерике, цепляются за Инессу уже иначе. Не отталкивая, а удерживая. Плач срывается на редкие всхлипы и затихает.
Это происходит слишком быстро.
Я хмурюсь, пытаясь уловить, что именно здесь не так. Раньше все заканчивалось иначе. Если Руфина начинала плакать, ей давали то, что она хотела. Соску. Планшет. Бутылку. Что угодно, лишь бы не доводить до этого состояния. Не доводить до этого крика, до этого надрыва.
И это работало.
Плач обрывался почти сразу. Дом снова погружался в тишину. Никаких сцен, никаких истерик, никаких попыток что-то переломить.
Я привык к этому. К тому, что проблем нет, если их вовремя сгладить. А сейчас передо мной то, что раньше просто не допускалось. Плач, который не остановили сразу. Ребенок, которого не отвлекли. И женщина, которая не спешит это прекратить.
Мне это не нравится. Не нравится сам подход. Не нравится, что она не пытается сделать проще. Быстрее. Тише.
Инесса держит ее. Просто держит. И ждет.
Я не понимаю, как это вообще может работать. Но оно работает. Руфина прижимается к ней сильнее, утыкаясь лицом в плечо. Маленькая ладонь скользит по ткани, цепляется, как будто боится отпустить.
Мне не нравится ни сама картина, ни то, что она со мной делает.
Чересчур… правильно. И слишком живо для дома, который привык к тишине.
Я смотрю на Инессу и понимаю, что дело не в том, что она делает. Дело в том, что она не дает легкого выхода. Не дает привычного способа все заглушить. И все равно справляется.
Постучав указательным пальцем по столу, ловлю себя на простой и неприятной мысли: Инесса задержится здесь ненадолго.
Не потому, что она плохая. Именно наоборот. Она слишком уверена. Спокойна. Много знает и не боится говорить об этом вслух. Она не подстраивается, не ищет одобрения, не делает вид, что мне виднее во всем.
Предыдущие няни были другими. Проще и удобнее. Они либо сдавались сами, либо начинали соглашаться со мной во всем.
Инесса не похожа ни на тех, ни на других. Я смотрю на нее исподлобья, на то, как она держит Руфину, как не спешит вернуть ее за стол и понимаю, что это раздражение не уйдет. Оно будет накапливаться.
Я уже думаю о том, сколько времени ей потребуется, чтобы перейти грань. День. Неделя. Месяц. И в какой момент мне придется сказать, что она не справилась.
Глава 3
Инесса
Неспеша укладываю Руфину, как будто от темпа моих движений зависит, удастся ли нам обеим расслабиться. В детской полумрак, небольшой ночник горит теплым светом. Воздух пахнет детским кремом и чем-то сладким, молочным. Я ловлю себя на том, что начинаю дышать в такт ее дыханию – глубже, медленнее, будто это может передаться ей и успокоить нас обеих.
Руфина лежит у меня на руках, теплая, тяжелая для своего возраста, и я снова замечаю то, на что не могу не обращать внимание: соска. Она во рту постоянно. Не просто перед сном – всегда. Как будто это не предмет, а продолжение ее самой. Руфина не выпускает ее даже сейчас, когда глаза уже слипаются, ресницы дрожат, а дыхание становится глубже. И в этом есть что-то тревожное – не детская привычка, а будто маленькая, тихая зависимость, за которую она цепляется сильнее, чем за людей.
Я осторожно укладываю девочку в кроватку. Она тут же переворачивается на бок, поджимает колени и находит пальцами угол своего одеяла. Начинает теребить его быстро, нервно, неосознанно. Ткань уже зажевана и скручена от бесконечного перебирания маленькими пальцами. Это не игра – это ее тихий способ справляться со страхом. Я вижу это слишком ясно. И от этого становится не по себе, словно я подсматриваю за чем-то очень личным, к чему меня никто не готовил.
Выпрямившись, закусываю нижнюю губу и наблюдаю за Руфиной. Во мне поднимается странное чувство: смесь жалости, тревоги и какой-то ответственности, которую я не просила, но уже не могу отложить в сторону.
Соска. Одеяло. Планшет. Три костыля вместо спокойствия. Если убрать хотя бы один, она, возможно, просто не удержится. А если не убрать – она так и не научится стоять сама.
Руфина не умеет засыпать сама. Не умеет просто закрыть глаза и отпустить день. Ей все время нужно что-то во рту, что-то в руках, что-то перед глазами. В голове возникает неприятная и преждевременная мысль: придется убирать не только планшет. Придется убирать и соску.
Не сейчас. Не резко. Но скоро. Только от этого «скоро» внутри все сжимается, потому что я уже представляю ее плач, сопротивление, и то, как мне придется выдержать это до конца.
Выйдя из детской, прикрываю дверь. В коридоре тихо. Дом ночью кажется слишком большим для одного ребенка. И слишком пустым для такого количества взрослых. Пустота здесь почти осязаемая. И она не в стенах, она в том, как здесь живут.
На цыпочках дохожу до своей комнаты и, не включая основной свет, скрываюсь за дверью. Быстрый душ не приносит желанного расслабления. Забравшись под одеяло, пытаюсь провалиться в сон, но тело отказывается подчиняться. Несмотря на то, что день был бесконечным и выматывающим, сон не идет. Я ощущаю усталость в каждой мышце, но внутри напряжение, будто меня оставили включенной.
Я ворочаюсь с боку на бок, взбиваю подушку, но перед глазами настойчиво всплывает лицо Дамира во время разговора на кухне. Его колючий непроницаемый взгляд и то, как он был напряжен, когда я заговорила о Заире. Снова и снова прокручиваю этот момент, пытаясь понять, где именно задела что-то болезненное.
В нем столько силы, которая сейчас работает против него самого. Он защищает память о жене как крепость, не понимая, что в этой крепости задыхается его собственная дочь. Странно, но его гнев не пугает меня так, как его одиночество – такое же огромное, как этот дом. Это одиночество чувствуется почти физически: в его взгляде, в том, как он не смотрит на ребенка. Он кажется человеком, который привык нести весь мир на своих плечах, но совершенно не знает, что делать, когда этот мир начинает трещать по швам. И я ловлю себя на мысли, что, возможно, он даже не замечает этих трещин.
Утро начинается с водных процедур. Умывание дается Руфине тяжело – она хмурится, отталкивает мои руки, недовольно мычит. Ни слов, ни попытки что-то сказать. Только звук, короткий и раздраженный. Я понимаю, что жду от нее хотя бы «а», хотя бы «ма». Любой звук, который был бы не просто реакцией, а попыткой контакта.
Ничего.
На кухне прошу Айшат приготовить кашу. Обычную. Не жидкую, не из бутылки. Она смотрит на меня с сомнением, но кивает. Айшат вообще кивает чаще, чем говорит. Мне почему-то кажется, что она тоже привыкла не вмешиваться, а просто выполнять.
Руфина сидит в стуле напряженная, соска, конечно, при ней. Ее пальцы сжимают край столика, плечи приподняты. Кажется, она готова сопротивляться. Я убираю соску в сторону, прежде чем поставить перед ней тарелку. Она тут же тянется, хмурится и ищет.
– Потом, – говорю мягко.
Взяв ложку, зачерпываю кашу. Она теплая и пахнет молоком. Первая попытка – провал. Руфина выплевывает все. Каша стекает по подбородку, она морщится, почти плачет. Вторая ложка – снова мимо. Третью она все-таки проглатывает.
Я считаю это победой. Маленькой, хрупкой, но настоящей – той, за которую приходится бороться.
– Молодец, Руфина, – говорю тихо, но искренне, хваля каждую ложку. – Вот так, все правильно.
Она морщится, но ее взгляд сияет, а на губах расцветает едва заметная улыбка. Именно этот крошечный триумф над ее молчанием и нежеланием есть превращает все утренние трудности в нечто стоящее. Одна такая улыбка – и я готова начинать этот бой сначала. Наверное, именно из-за таких мгновений я уже не могу оставаться равнодушной.
В этот момент из коридора доносятся шаги. Подняв голову, вижу девушку, которая входит на кухню так, будто всегда здесь жила. Высокая, ухоженная, с прямой спиной и быстрым взглядом. Она не смотрит по сторонам – сразу оценивает. Меня. Ребенка. Обстановку. Ее холодный и пренебрежительный взгляд задерживается на мне на секунду дольше, чем нужно. Мгновенно чувствую себя лишней, как будто меня здесь проверяют на право находиться.
Я вдруг понимаю, кого она мне напоминает, и это понимание неприятно царапает изнутри. Те же волосы, угольного цвета. Те же черные глаза. Те же черты. Та же линия скул. А еще… тяжелый запах духов.
– Это что? – спрашивает она, кивнув на тарелку, как на что-то сомнительное.
– Каша, – поясняю.
Девушка фыркает и прищуривается.
