Он встал и начал одеваться. Быстро и четко, ни одного лишнего движения. Армейская выучка.
Интересно, покидая другие спальни, он одевался так же быстро и четко?
Я отошла к окну. Матрена прошла с подойником в хлев. Федька поднял ведро из колодца, перелил воду. Рядом маячила Стеша с коромыслом, но парень что-то сказал ей и, подхватив два ведра, направился к дому.
Жизнь продолжалась.
И одно разбитое сердце не стоило слез. Как он там сказал? Не в первый раз. И не в последний. Потому что бабы – дуры. Потому что я тоже дура.
– Пожелаю вам доброго дня, Глафира Андреевна, – раздалось за спиной.
Я не хотела оборачиваться, но вспомнила кое-что.
Кое-что, о чем он должен знать, пока его кузина не наворотила новых дел.
– Варвара тоже сделала такой амулет. Правда, с дубовыми листьями, а не с геометрией. И она собиралась подарить его Нелидову.
– Что? – выдохнул Стрельцов, белея.
– Надеюсь, он не знаком с языческими традициями Скалистого края.
Стрельцов вылетел за дверь.
И дом окончательно проснулся от громового крика:
– Варвара!!!
Я рухнула на постель, давясь истерическим смехом и слезами одновременно.
На завтрак собрались молча. Тишина за столом была такой плотной, что я старалась лишний раз не задевать ложкой о тарелку. Марья Алексеевна укоризненно качала головой, но тоже молчала, и я не знала, радоваться ли этому или ее байки хоть немного развеяли бы напряжение. Варенька сидела, опустив покрасневшие от слез глаза. Каша перед ней оставалась нетронутой. Стрельцов, мрачнее грозовой тучи, сверлил скатерть таким взглядом, будто собирался прожечь в ней дыру.
Я заставила себя запихнуть в рот ложку каши.
– Глаша, прости, я… – начала было Варенька.
– Трапеза священна, Варвара, – ледяным тоном прервал ее Стрельцов. – Все неприятные вещи обсуждаются вне столовой.
Я медленно прожевала. Подняла на нее взгляд.
– Извини. Сейчас я не могу говорить на эту тему.
Я отложила ложку.
– Прошу прощения. У меня много работы.
Выходя из столовой, я услышала:
– Поделом тебе, душенька. Нечего было в чужие дела свой хорошенький носик совать. Думала, ты в романе, где сплошь поцелуи да свадьбы? В жизни за глупости платить приходится.
Я ускорила шаг. Захотелось зажать уши, лишь бы не слышать этого. Марья Алексеевна наверняка обо всем догадалась. Кажется, один из ее мужей служил в Скалистом краю, и она, когда Стрельцов устроил кузине разнос из-за когтя с самого утра, сложила два и два.
– Да вы сами только и делаете, что лезете в чужие дела! – выкрикнула Варенька с отчаянием в голосе. – Только и слышу от вас поучения! Вспомнить хоть ваши рассказы, как вы кавалеру в объятья падали! Это же… непристойно!
– Варвара!!! – От рыка Стрельцова загремели стекла.
– Не шуми, граф, – осадила его генеральша. – Нашумел уже с утра, весь дом на ноги поднял. Сергею Семеновичу, бедному, до сих пор икается, поди, вон даже к завтраку не вышел.
Я почти услышала, как исправник скрежещет зубами.
– А тебе, графинюшка, я вот что скажу. Когда до моих годов доживешь, когда троих мужей в могилу проводишь, шестерых детей на ноги поставишь, да еще столько же в младенчестве похоронишь, вот тогда и ума наберешься. И сможешь тоже в чужие дела лезть, потому что будешь знать, где вмешаться, а где и промолчать. А пока нос не дорос – сиди и слушай, чему старшие учат.
Варенька разрыдалась. Пролетела мимо меня, едва не сбив с ног, и исчезла на лестнице.
Да когда же этот дурдом закончится?
Успокаивать ее я не собиралась. Честно говоря, мне до сих пор хотелось схватить графиню за грудки и трясти, пока мозги на место не встанут. Сопровождая все это увещеваниями, совершенно не подходящими для девичьих ушей. Но Марья Алексеевна справится с воспитанием юной барышни куда лучше меня.
А мне надо бы проветриться. Обычно пристроенные на толстых древесных ветвях ловушки для пчел в моих лесах обследовали деревенские мальчишки. Я платила им ползмейки в день и пятак за каждую найденную заселенную ловушку, так что они старались. Но сегодня, наверное, стоит сделать это самой. Я велела оседлать свою лошадку, которой так и не придумала имя, влезла в найденные в кладовой штаны, на мальчика-подростка, судя по размерам.
И выругалась про себя, увидев маячащего у конюшни исправника. Если сейчас он начнет воспитывать меня за непристойно выставленные на всеобщее обозрение ноги…
– Глафира Андреевна, вам не следует выезжать из дома одной.
Я вздохнула. Как бы не надеть ему на голову ведро с опилками, что стояло неподалеку?
– Кирилл Аркадьевич, а вам не следует разгуливать без дела, пока не раскрыто убийство моей тетушки.
И неважно, что я остаюсь главной подозреваемой.
А что, если он принял это за попытку подкупа? При этой мысли меня замутило, но я заставила себя вежливо улыбнуться.
– У нас, – где-то внутри меня передернуло от этого «нас», однако улыбка осталась на лице, – обоих есть обязанности. Мои – следить за порядком в усадьбе, ваши – следить за соблюдением закона и ловить разбойников с контрабандистами. Поскольку поездка по окрестностям никаких законов не нарушает, давайте не будем мешать друг другу работать.
Кажется, его тоже передернуло, или это просто ветка качнулась и бросила тень на его лицо. В следующий миг статуя командора вернулась.
– Мои обязанности включают защиту от опасностей жителей уезда. Даже тех, кто сам ищет неприятностей. Пока в уезде, как вы справедливо напомнили, орудуют разбойники и контрабандисты, вам не следует выезжать из дома одной.
– И что с меня взять разбойникам? Старые штаны? – Я демонстративно оттянула их на бедре. – Девичью…
Я осеклась. Нет. Разревусь. Не время сейчас иронизировать о девичьей чести.
– Гусар с предложением руки и сердца или купец с долговыми расписками – вот все, что мне угрожает сейчас. И с тем и с другим я как-нибудь справлюсь.
– Я настаиваю.
– Управляющий знает, где я. Со мной Полкан.
Полкан, сидящий поодаль, гавкнул.
– Пса могут пристрелить.
– Пса могут пристрелить, лошадь может сломать ногу, я могу оступиться на лестнице и свернуть шею или, как Савелий, разбить голову на собственной пасеке, – огрызнулась я, теряя терпение. Подвела лошадь к пню, служившему приступкой, взгромоздилась в седло, делая вид, будто не замечаю попытки Стрельцова подставить мне руки. – И если вы закончили свои поучения, всего доброго.
Я пустила лошадь рысью, но не прошло и получаса, как за спиной послышался галоп. Я обернулась. Метрах в трехстах от меня по дороге двигался серый конь с всадником, которого я узнала сразу же.
Да чтоб его! Я подавила желание дать лошади шенкелей. Все равно он легко догонит мою старушку. Охота таскаться следом – пусть таскается. Лишь бы близко не подходил.
Он и таскался от ловушки к ловушке. Сегодня, как на грех, все оставались пустыми.
Не подошел.
Что расстроило меня еще сильнее.
Я надеялась, что, наездившись и уходившись за день, усну. Но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, то скидывая покрывало, оттого что жарко, то укутываясь в него, потому что холодно. Подходила к окну, чтобы раскрыть его, и через пять минут – чтобы закрыть.
Когда я в очередной раз сражалась с оконной рамой, внизу стукнула дверь. Шаги на крыльце я узнала – и сердце сжалось. Да что это за издевательство, я его по шагам узнаю, хотя надо бы выкинуть из головы.
– Что, пес, не спится? – сказал Стрельцов.
Полкан заскулил.
Мне не надо было смотреть, чтобы представить, как мой пес – предатель! – кладет голову ему на колени и позволяет трепать за ушами.
– И мне не спится.
Снова короткий скулеж.
– Все-таки я свалял редкостного дурака.
«Гав», – ответил Полкан.
– Что, говоришь, не в первый раз?
«Гав!»
Повисла тишина. Открылась и закрылась дверь. Я вздохнула и направилась к постели.
За стеной раздались решительные шаги. Я метнулась к двери, чтобы заложить ручку хотя бы кочергой, но было поздно. Стрельцов шагнул в спальню, притворил за собой дверь.
– Глафира Андреевна, я должен…
– Кирилл Аркадьевич, если вы еще раз попытаетесь извиниться за то, что произошло ночью… утром… неважно. В общем, еще одно слово, и дворянскому совету придется срочно выбирать нового исправника. Потому что прежний не сможет исполнять свои обязанности по причине телесных повреждений, несовместимых с жизнью!
– Я не намерен извиняться. – Он резко выдохнул, будто собираясь сигать в прорубь. – Глафира Андреевна, будьте моей женой.
Глава 2
– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня.
Наверное, надо было радоваться. Да любая нормальная женщина на моем месте обрадовалась бы.
Значит, я ненормальная.
– Да, – ответил он так спокойно, будто соглашался, что за окном ночь. – Я – исправник, который влюблен в подозреваемую в убийстве. Я – дворянин, который соблазнил барышню. Я мужчина, который оскорбил любимую женщину, но вместо того, чтобы на коленях умолять о прощении, просит ее стать своей навсегда. Это безумие. Но это честное безумие.
Я сглотнула вставший в горле ком.
– И что будет, когда разум вернется к вам? – Голос все же подвел, пришлось шептать.
Он не ответил. Только смотрел. Смотрел так, будто в моей власти было убить его одним словом.
И все же мне придется произнести это слово.
– Страсть проходит. Вы знаете это куда лучше меня – вы старше, и вы мужчина.
Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.
– И когда она пройдет – вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…
– Глаша, – перебил он меня. – Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.
Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.
– Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. – Слова царапали горло, сухие и колючие. – Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты – живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила – вот то, что по-настоящему важно.
– Не только, – сказал он.
Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.
Словно это могло что-то изменить.
– Я – ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. – Я криво улыбнулась. – Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.
И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак – это не только любовь. Это дети и деньги.
При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее – хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.
Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.
– Я слишком тебя… – Я сглотнула. – …уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.
В голове снова промелькнула картинка – я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу “разврат!”», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.
– Ад? – переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. – Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.
