Я отложила ложку.
– Прошу прощения. У меня много работы.
Выходя из столовой, я услышала:
– Поделом тебе, душенька. Нечего было в чужие дела свой хорошенький носик совать. Думала, ты в романе, где сплошь поцелуи да свадьбы? В жизни за глупости платить приходится.
Я ускорила шаг. Захотелось зажать уши, лишь бы не слышать этого. Марья Алексеевна наверняка обо всем догадалась. Кажется, один из ее мужей служил в Скалистом краю, и она, когда Стрельцов устроил кузине разнос из-за когтя с самого утра, сложила два и два.
– Да вы сами только и делаете, что лезете в чужие дела! – выкрикнула Варенька с отчаянием в голосе. – Только и слышу от вас поучения! Вспомнить хоть ваши рассказы, как вы кавалеру в объятья падали! Это же… непристойно!
– Варвара!!! – От рыка Стрельцова загремели стекла.
– Не шуми, граф, – осадила его генеральша. – Нашумел уже с утра, весь дом на ноги поднял. Сергею Семеновичу, бедному, до сих пор икается, поди, вон даже к завтраку не вышел.
Я почти услышала, как исправник скрежещет зубами.
– А тебе, графинюшка, я вот что скажу. Когда до моих годов доживешь, когда троих мужей в могилу проводишь, шестерых детей на ноги поставишь, да еще столько же в младенчестве похоронишь, вот тогда и ума наберешься. И сможешь тоже в чужие дела лезть, потому что будешь знать, где вмешаться, а где и промолчать. А пока нос не дорос – сиди и слушай, чему старшие учат.
Варенька разрыдалась. Пролетела мимо меня, едва не сбив с ног, и исчезла на лестнице.
Да когда же этот дурдом закончится?
Успокаивать ее я не собиралась. Честно говоря, мне до сих пор хотелось схватить графиню за грудки и трясти, пока мозги на место не встанут. Сопровождая все это увещеваниями, совершенно не подходящими для девичьих ушей. Но Марья Алексеевна справится с воспитанием юной барышни куда лучше меня.
А мне надо бы проветриться. Обычно пристроенные на толстых древесных ветвях ловушки для пчел в моих лесах обследовали деревенские мальчишки. Я платила им ползмейки в день и пятак за каждую найденную заселенную ловушку, так что они старались. Но сегодня, наверное, стоит сделать это самой. Я велела оседлать свою лошадку, которой так и не придумала имя, влезла в найденные в кладовой штаны, на мальчика-подростка, судя по размерам.
И выругалась про себя, увидев маячащего у конюшни исправника. Если сейчас он начнет воспитывать меня за непристойно выставленные на всеобщее обозрение ноги…
– Глафира Андреевна, вам не следует выезжать из дома одной.
Я вздохнула. Как бы не надеть ему на голову ведро с опилками, что стояло неподалеку?
– Кирилл Аркадьевич, а вам не следует разгуливать без дела, пока не раскрыто убийство моей тетушки.
И неважно, что я остаюсь главной подозреваемой.
А что, если он принял это за попытку подкупа? При этой мысли меня замутило, но я заставила себя вежливо улыбнуться.
– У нас, – где-то внутри меня передернуло от этого «нас», однако улыбка осталась на лице, – обоих есть обязанности. Мои – следить за порядком в усадьбе, ваши – следить за соблюдением закона и ловить разбойников с контрабандистами. Поскольку поездка по окрестностям никаких законов не нарушает, давайте не будем мешать друг другу работать.
Кажется, его тоже передернуло, или это просто ветка качнулась и бросила тень на его лицо. В следующий миг статуя командора вернулась.
– Мои обязанности включают защиту от опасностей жителей уезда. Даже тех, кто сам ищет неприятностей. Пока в уезде, как вы справедливо напомнили, орудуют разбойники и контрабандисты, вам не следует выезжать из дома одной.
– И что с меня взять разбойникам? Старые штаны? – Я демонстративно оттянула их на бедре. – Девичью…
Я осеклась. Нет. Разревусь. Не время сейчас иронизировать о девичьей чести.
– Гусар с предложением руки и сердца или купец с долговыми расписками – вот все, что мне угрожает сейчас. И с тем и с другим я как-нибудь справлюсь.
– Я настаиваю.
– Управляющий знает, где я. Со мной Полкан.
Полкан, сидящий поодаль, гавкнул.
– Пса могут пристрелить.
– Пса могут пристрелить, лошадь может сломать ногу, я могу оступиться на лестнице и свернуть шею или, как Савелий, разбить голову на собственной пасеке, – огрызнулась я, теряя терпение. Подвела лошадь к пню, служившему приступкой, взгромоздилась в седло, делая вид, будто не замечаю попытки Стрельцова подставить мне руки. – И если вы закончили свои поучения, всего доброго.
Я пустила лошадь рысью, но не прошло и получаса, как за спиной послышался галоп. Я обернулась. Метрах в трехстах от меня по дороге двигался серый конь с всадником, которого я узнала сразу же.
Да чтоб его! Я подавила желание дать лошади шенкелей. Все равно он легко догонит мою старушку. Охота таскаться следом – пусть таскается. Лишь бы близко не подходил.
Он и таскался от ловушки к ловушке. Сегодня, как на грех, все оставались пустыми.
Не подошел.
Что расстроило меня еще сильнее.
Я надеялась, что, наездившись и уходившись за день, усну. Но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, то скидывая покрывало, оттого что жарко, то укутываясь в него, потому что холодно. Подходила к окну, чтобы раскрыть его, и через пять минут – чтобы закрыть.
Когда я в очередной раз сражалась с оконной рамой, внизу стукнула дверь. Шаги на крыльце я узнала – и сердце сжалось. Да что это за издевательство, я его по шагам узнаю, хотя надо бы выкинуть из головы.
– Что, пес, не спится? – сказал Стрельцов.
Полкан заскулил.
Мне не надо было смотреть, чтобы представить, как мой пес – предатель! – кладет голову ему на колени и позволяет трепать за ушами.
– И мне не спится.
Снова короткий скулеж.
– Все-таки я свалял редкостного дурака.
«Гав», – ответил Полкан.
– Что, говоришь, не в первый раз?
«Гав!»
Повисла тишина. Открылась и закрылась дверь. Я вздохнула и направилась к постели.
За стеной раздались решительные шаги. Я метнулась к двери, чтобы заложить ручку хотя бы кочергой, но было поздно. Стрельцов шагнул в спальню, притворил за собой дверь.
– Глафира Андреевна, я должен…
– Кирилл Аркадьевич, если вы еще раз попытаетесь извиниться за то, что произошло ночью… утром… неважно. В общем, еще одно слово, и дворянскому совету придется срочно выбирать нового исправника. Потому что прежний не сможет исполнять свои обязанности по причине телесных повреждений, несовместимых с жизнью!
– Я не намерен извиняться. – Он резко выдохнул, будто собираясь сигать в прорубь. – Глафира Андреевна, будьте моей женой.
Глава 2
– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня.
Наверное, надо было радоваться. Да любая нормальная женщина на моем месте обрадовалась бы.
Значит, я ненормальная.
– Да, – ответил он так спокойно, будто соглашался, что за окном ночь. – Я – исправник, который влюблен в подозреваемую в убийстве. Я – дворянин, который соблазнил барышню. Я мужчина, который оскорбил любимую женщину, но вместо того, чтобы на коленях умолять о прощении, просит ее стать своей навсегда. Это безумие. Но это честное безумие.
Я сглотнула вставший в горле ком.
– И что будет, когда разум вернется к вам? – Голос все же подвел, пришлось шептать.
Он не ответил. Только смотрел. Смотрел так, будто в моей власти было убить его одним словом.
И все же мне придется произнести это слово.
– Страсть проходит. Вы знаете это куда лучше меня – вы старше, и вы мужчина.
Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.
– И когда она пройдет – вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…
– Глаша, – перебил он меня. – Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.
Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.
– Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. – Слова царапали горло, сухие и колючие. – Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты – живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила – вот то, что по-настоящему важно.
– Не только, – сказал он.
Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.
Словно это могло что-то изменить.
– Я – ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. – Я криво улыбнулась. – Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.
И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак – это не только любовь. Это дети и деньги.
При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее – хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.
Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.
– Я слишком тебя… – Я сглотнула. – …уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.
В голове снова промелькнула картинка – я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу “разврат!”», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.
– Ад? – переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. – Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.
– Прости. – Слово вырвалось само, хотя мне не за что было извиняться.
– За правду не извиняются. – Он помолчал. – Долг. Правила. Уважение. Такие важные и правильные слова. Но в них нет места любви.
Я открыла рот, но он перебил меня.
– Я тебя выслушал. Теперь послушай и ты меня. – Он покачал головой. – Это неправильно. Ты – женщина, живешь чувствами, я мужчина, который должен руководствоваться голосом разума, а сейчас получается наоборот. Но с тобой все неправильно. И все же – если быть вместе с тобой, или тебе со мной, глядеть друг на друга трезво – это ад, то что сейчас? Что мы сейчас делаем друг с другом?
Я всхлипнула.
– Поэтому нам…
Он шагнул ко мне, взяв мои ледяные ладони в свои руки – горячие и сильные, несмотря ни на что. Вот только голос у него тоже срывался.
– Я не Варенька, которая считает, будто чувства главнее всего и любовь побеждает любые преграды. Будет сложно. Очень. Ты права, я – человек правил. Но ты – единственное исключение. Что, если я скажу, что влюбился в твою неправильность? В твою смелость быть не такой, как все? Что я не хочу идеальную жену?
– Что это безумие, – прошептала я.
Он улыбнулся.
– Я не боюсь ада, Глаша. Если он и научил меня чему – смерть приходит, когда ты сдаешься. Не когда кончаются силы, а когда заканчивается воля. Знать, что потерял тебя навсегда просто потому, что ты решила, будто знаешь меня лучше, чем я сам знаю себя… – Он склонился к моим рукам. Надо было отдернуть их, но пальцы дрожали и мышцы не слушались. Он коснулся моих пальцев губами. – Это куда хуже, чем ад.
Он на миг ткнулся лбом в мои руки, а когда выпрямился, передо мной снова был исправник. Спокойный и уверенный.
– Я уеду утром. Должен уехать: дела. Но когда это расследование закончится, мы закончим и этот разговор. Доброй ночи, Глаша.
Я не смогла выдавить ни слова. Только смотрела, как тихо закрывается за ним дверь. Пока не осела прямо на пол, когда ноги перестали меня держать.
Не знаю, как я пережила это утро. Завтрак под бесконечные байки Марьи Алексеевны, демонстративное молчание графини, вежливую улыбку Стрельцова. Бросала ничего не значащие слова, играла роль хорошей хозяйки, снова провожающей гостя. Я надеялась, что Варенька, разобидевшись, уедет вместе с кузеном, но она даже не заикнулась об этом, как и он.
Наконец стук копыт стих.
– Мужчины – как погода, то солнце, то гроза, – задумчиво заметила генеральша, глядя в окно. – Главное, чтобы дом крепкий был да крыша цела, и тогда все равно, что там на улице.
– Вот насчет крыши я как раз и не уверена, – хмыкнула я.
Генеральша со вздохом отошла от окна, обняла меня, и я едва удержалась, чтобы не ткнуться ей в плечо – теплое, материнское – и не разреветься.
– Милая, крыша в доме – это душа хозяйки. Ежели в ней разлад, то и весь дом прохудится. Скажи мне как на духу – он тебя обидел али ты его?
– Какая разница? – Я мягко высвободилась из ее объятий. – Когда два упрямых барана сходятся на узком мосту, неважно, кто кого первым боднул. Оба свалятся в реку.
– Да уж, упрямства вам обоим не занимать. Ну ничего. Лучшее средство от душевных мук – мозоли на руках.
И верно. Я мысленно перебрала список дел и, отринув все – подождут полдня, – направилась к дворнику.
