Золотой свет взорвался, заполнил церковь, зрение, слух, всё. Я слышала его сердцебиение — как своё собственное. Чувствовала его голод — первобытный, всепоглощающий, безумный. Видела вспышки — образы, не мои и не его, наши:
Я в его объятиях, обнажённая, под осенними листьями.
Его губы на моей шее, его руки, скользящие по бёдрам.
Моё имя, сорвавшееся с его губ, как молитва.
Корона на моей голове. Золотая. Осенняя.
НЕТ.
Я отчаянно оттолкнула его изо всех сил.
Он неохотно, медленно отстранился, словно каждый миллиметр расстояния разрывал его.
Когда золотой свет померк, я услышала крики.
— О боже!
— Мейв!
— Кто-нибудь, остановите его!
— Это... это дьявол соблазнения!
— Грешница! Она целует демона в доме Божьем!
Эндрю кричал громче всех — истошно, жалко:
— Мейв! МЕЙВ! Оттолкни его! Это безумие! Ты... ты моя невеста! Отпусти её, тварь!
А потом побежал к нам по центральному проходу — лицо искажено яростью, руки вытянуты вперёд, сжимая железный подсвечник с алтаря, как оружие.
Он замахнулся подсвечником, целясь в голову короля. Но король даже не обернулся.
Его левая рука метнулась вверх быстрее, чем я успела моргнуть, и перехватила подсвечник.
Звук обожжённой плоти разорвал тишину — резкий и мерзкий, как шипение змеи — а вслед за ним в воздух поднялся запах паленой кожи, сладковатый и тошнотворный.
Я задохнулась, попыталась вырваться, но его правая рука на моей талии не дрогнула, не ослабла ни на дюйм.
Эндрю отчаянно дёргал подсвечник, изо всех сил, пытаясь вырвать из хватки, но пальцы короля сжались вокруг железа, как тиски.
Кожа дымилась и чернела. Плавилась под металлом, обнажая красное мясо.
Но король даже не вздрогнул.
Он медленно повернул голову, не выпуская меня и посмотрел на Эндрю через плечо.
Янтарные глаза были холодными, как лёд. Опасными, как оголённый клинок.
— Железо, — прошептал он тихо, почти с любопытством. — Умно. Для смертного.
Пауза.
Улыбка тронула его губы — медленная, хищная, обещающая боль:
— Но недостаточно.
И он дёрнул.
Один резкий, жёсткий рывок левой рукой, и Эндрю буквально взлетел в воздух, как тряпичная кукла, пролетел через весь неф церкви с криком ужаса и со звоном рухнул на каменный пол у задних скамеек.
Подсвечник выпал из его рук и покатился по полу с металлическим звоном.
Эндрю тихо и болезненно застонал, пытаясь подняться на четвереньки, но руки подогнулись, и он рухнул обратно.
Живой, но сломленный.
— Твоя невеста? — Голос капал ядом, каждое слово было ударом. — Забавно.
Он притянул меня ещё ближе — так, что моя грудь расплющилась о его торс, так, что я почувствовала каждую жёсткую линию его тела — живот, рёбра, бёдра — твёрдые, как камень, горячие, как расплавленный металл. Так, что его губы оказались у моего уха, дыхание обожгло кожу:
— Потому что ОНА УЖЕ МОЯ.
Король смотрел на меня — пожирал взглядом — и его губы растянулись в хищной улыбке:
— Ты почувствовала, — прорычал он хрипло, удовлетворённо. — Ты почувствовала связь.
Я попыталась ответить, но голос застрял в горле.
Его травмированная рука перехватила меня поперёк талии, а свободная скользнула к моему лицу — большой палец провёл по нижней губе, оттянул её, проник внутрь, коснулся языка.
— Снимай проклятье, — прошептал он, наклоняясь ближе, так, что его губы почти касались моих, — или ты идёшь со мной прямо сейчас. И я не выпущу тебя из постели, пока ты не вспомнишь как это делается. Не признаешь. Не сдашься.
— Я... — Голос сорвался, задрожал. — Я не знаю, как я...
— Тогда, — он подхватил меня на руки одним резким движением — легко, словно я ничего не весила, — ты не оставляешь мне выбора.
И развернулся к выходу.
КАКОГО ЧЁРТА?!
Осознание ударило меня, как ледяная волна, смывая остатки оцепенения и той липкой, сладкой дурманящей паутины, что опутала разум после поцелуя.
Он несёт меня. НЕСЁТ. Как трофей с поля боя. Как добычу, подстреленную на охоте. Как вещь, которую можно просто взять и унести, не спросив разрешения, не оглядываясь на протесты.
От моей свадьбы.
От моего жениха.
От моей жизни.
— НЕТ! — Крик вырвался из горла — пронзительный, отчаянный, дикий, разрывая тишину церкви на куски. — ОТПУСТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО!
Я задёргалась в его руках — яростно, изо всех сил — толкая ладонями его грудь, царапая плечи короткими ногтями, извиваясь всем телом, пытаясь вывернуться из железной хватки.
Бесполезно.
Его руки держали меня, словно стальные обручи — горячие от жара его проклятой фейри-крови, безжалостные, непоколебимые, не дрогнувшие ни на миллиметр от моих отчаянных попыток освободиться.
Словно я была не живым человеком с собственной волей, а куклой, которую можно швырнуть в карету и увезти в закат.
— ОТПУСТИ! — заорала я снова, и голос сорвался на визг, эхом отразившись от сводчатых потолков. — Ты не можешь просто... Я не... Я НЕ ИДУ С ТОБОЙ, УБЛЮДОК!
Он даже не посмотрел на меня.
Просто продолжал идти — размеренными длинными шагами к выходу из церкви, неспешно и властно, словно прогуливался по собственным владениям, сквозь ряды застывших в ужасе гостей, мимо Эндрю, всё ещё пытающегося подняться с каменного пола.
Словно я ничего не сказала.
Словно мои крики, моя ярость, мой отказ были всего лишь фоновым шумом, недостойным внимания.
В моей груди взорвалась ярость. Такая горячая, такая слепая и всепоглощающая, что я перестала думать.
Я размахнулась — всем телом, вложив в удар каждую унцию ненависти, что кипела в венах — и врезала ему по лицу.
ШЛЁП.
Звук разнёсся по церкви — громкий, резкий, финальный, как выстрел в библиотеке.
Вся церковь замерла.
Абсолютная тишина, в которой слышно было только моё рваное дыхание и бешеный стук сердца, готового вырваться из груди.
Его голова дёрнулась в сторону от удара, совсем чуть-чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы я увидела, как на его точёной скуле расцветает красное пятно.
Медленно, так мучительно медленно, что мурашки побежали по спине волнами, он повернул лицо обратно.
И посмотрел на меня.
Янтарные глаза полыхали — не гневом, не яростью, не оскорблённой гордостью, а восхищением.
Тёмным, одержимым, голодным, граничащим с безумием.
Губы дрогнули — не от боли, а от сдерживаемой улыбки.
— Боги, — выдохнул он хрипло, и в голосе звучало что-то первобытное, что-то древнее и опасное. — Ты великолепна.
Пауза.
— Я забыл, какой огонь может гореть в смертных, — прошептал он тише, интимнее, словно говорил что-то сакральное. — Но ты только что напомнила мне.
— ИДИ К ЧЁРТУ! — выплюнула я, и слёзы бессильной ярости жгли глаза. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Он не ответил.
Просто, одним резким движением, развернул меня в воздухе — легко, словно я весила не больше перьевой подушки — и перекинул через плечо, как мешок с зерном.
Мир перевернулся.
Кровь прилила к голове, фата соскользнула набок, застряв в его руке, белое кружево разорвалось с тихим треском.
— ЧТО ТЫ... ПОСТАВЬ МЕНЯ! — Я заколотила кулаками по его спине — отчаянно, яростно, не жалея сил — но под пальцами была только раскалённая кожа и мускулы, твёрдые, как мрамор. — НЕМЕДЛЕННО! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА…
Я извивалась, дёргалась, царапала его спину, пытаясь дотянуться до чего угодно — до волос, до острых ушей, до шеи — лишь бы причинить боль, лишь бы остановить этот кошмар.
Но он просто сильнее прижал меня к плечу — так, что рёбра сдавило, а дыхание перехватило — и зашагал к выходу.
— НЕТ! — Эндрю наконец поднялся с пола и бросился вперёд — неуклюжий, жалкий в своём дорогом костюме — как мышь, бросающаяся на льва. — Стой! Ты не можешь просто... Мейв моя невеста! МОЯ!
Король даже не повернул головы. Не удостоил его взглядом.
Словно Эндрю больше не существовал.
Один из воинов — высокий фейри с серебристыми волосами и золотыми глазами — шагнул вперёд, преграждая Эндрю путь. Его рука легла на рукоять меча — неторопливо, лениво, но обещающе.
— Ещё шаг, смертный, — прорычал он низко, и в его голосе звучала скука, — и я оставлю твои внутренности на этих красивых скамейках. И поверь, — его губы растянулись в улыбке, холодной, жестокой, — это займёт часы. Мы, фейри, умеем растягивать удовольствие.
Эндрю замер.
Лицо из бледного стало серым. Руки затряслись. По лбу стекла капля пота.
Десять воинов сомкнулись вокруг нас — живая стена из мускулов, кожи, оружия.
Король двинулся к выходу.
— МЕЙВ!
Крик Эндрю вновь прорезал воздух — громкий и отчаянный.
— НЕ БОЙСЯ! — крикнул он, и в голосе звучала холодная и непоколебимая уверенность. — Я НАЙДУ ТЕБЯ! Я ПРИДУ ЗА ТОБОЙ!
И в этих словах было что-то опасное. Что-то острое, как лезвие ножа.
Обещание.
Угроза.
