По углам фасада были две башенки, восьмигранные, увенчанные острыми шпилями. Правый шпиль стоял ровно, на его верхушке сидел флюгер со всех сторон проржавевший, застывший в одном положении. Левый накренился градусов на пятнадцать и держался на честном слове и паре каменных блоков, которые ещё не выпали из кладки. Однажды он упадёт. Вопрос – когда.
Крышу я разглядел, задрав голову, она была черепичная, потемневшая до цвета мокрой земли, просевшая в нескольких местах, обнажив деревянную обрешётку, почерневшую от влаги. Кое-где на крыше росла трава, выделявшаяся зелёными клочками на тёмном фоне, они были дерзкие, упрямые, живучие.
Ступени перед входом – широкие, каменные, пять штук. Я поднялся по ним и почувствовал каждую под ногами, до сих пор крепкие, несмотря на трещины, из которых лезла трава и мелкие папоротники. Хорошая кладка. Та, что переживает столетия.
Я поднялся по ним и остановился перед дубовыми массивными дверьми в два человеческих роста, может чуть выше, и задержал дыхание. Доски – толстые, потемневшие, с глубокой текстурой, в которой я видел годовые кольца. Железные петли – кованые, толщиной в два пальца, позеленевшие от патины. Вместо ручек висели кольца, тяжёлые, чугунные, с головами львов, которые держали их в зубах. Я ухватился за одно кольцо, оно было холодное, шершавое от ржавчины, и от этого холода пальцы мгновенно занемели, кольцо вытянуло из них тепло за секунду. Потянул. Дверь не шевельнулась, хм, заперта, и петли даже не скрипнули.
На правой створке виднелся замок. Новый. Современный врезной замок в старой двери, кто-то заменил механизм, оставив дерево. Скважина узкая, под современный ключ. Это выглядело странно: снаружи – дуб, патина, кованые петли, львы с кольцами, а замок – такой же, как в любой московской квартире. Я достал связку. Длинный, старинный сразу мимо, скважина другая. Маленький точно не тот формат. Взял один из трёх одинаковых современных, вставил, и он вошёл. Мягко, глубоко, до упора. Три дубликата от входной двери. Отец рассчитывал, что я приеду, и рассчитывал, что могу потерять один. Или два.
Повернул ключ. Замок щёлкнул сухо, чисто, неожиданно легко для двери, которую, судя по всему, не открывали годами. Механизм работал. Значит, кто-то позаботился о том, чтобы он работал. Или замок был сделан так, что ржавчина его не брала. В мире с магическими красками и рунными печатями такое вполне возможно.
Здание тянулось в глубину участка, и за ним, обойдя взглядом правый угол, я разглядел ещё строения, скорее всего хозяйственные, низкие, полуразрушенные, утонувшие в зелени до самых крыш. Конюшня? Каретный двор? Флигель для прислуги? Масштаб я мысленно сравнил с поместьем Виктории Карловой, которое видел своими глазами, совпадал. Может, даже превышал. Двадцать комнат? Тридцать? Я стоял перед зданием, которое по площади могло соперничать с княжеской резиденцией, и это здание принадлежало мне. Барону Крайонову. Который три месяца назад жил в однокомнатной квартире и считал каждую тысячу.
Юмор ситуации я оценил. Вселенная определённо развлекалась.
– Нихрена себе, – тихо сказал Женя.
Обернулся. Женя стоял у машины, рот приоткрыт, глаза на особняке. Княжеский сын, который видел поместья и дворцы с детства. И даже он стоял и пялился.
– Рома, – сказал он после паузы. Голос серьёзный, без обычного ехидства. – Если этот особняк не куплен. Если он принадлежит именно вашему роду…
– Ну, договаривай.
– Тогда ты из очень древнего рода. Такие вещи строили два-три века назад, когда дворяне получали земли от короны. Это родовая усадьба. – Он обвёл рукой здание, деревья, участок. – Такое не покупается. Такое наследуется. Из поколения в поколение. И если никто про это не знал, значит, кто-то очень старательно прятал.
Я промолчал, ответить было нечем. Человек из другого мира, в чужом теле, с чужими воспоминаниями, от которых осталось процентов двадцать. Имя отца помнил, знал, что он мёртв, знал про письмо и шесть ключей. Остальное – тёмный лес. В прямом и переносном смысле.
– Я тебе рассказывал, – сказал я. – Память. Частичная потеря. Общие контуры помню, детали нет. В том числе про род, про дом, про всё это. – Я кивнул на особняк. – Для меня это такой же сюрприз, как и для тебя.
Женя посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул.
– Ладно. Тогда скажу то, что знаю. Такой особняк в этом районе, с таким участком, с такой посадкой стоит денег, которые я даже назвать боюсь. Я в недвижимости не специалист, но мой отец – да. И если он увидит это, – Женя ткнул пальцем в фасад, – у него глаза станут размером с колёса моей восьмёрки.
– Тогда пока не показывай.
– Пока нет. Но Ром, здесь тайны рода. Однозначно. Такое не прячут в лесу от спутников ради красоты.
Я толкнул дверь. Она подалась тяжело, нехотя, с глухим скрипом, который эхом ушёл внутрь и вернулся тишиной. Из темноты дохнуло сырым и каменным холодом, мурашки побежали по рукам, вверх, до самых плеч. Холод пах старым деревом, каменной крошкой и чем-то ещё, я втянул воздух, пытаясь разобрать. Воск. Старая бумага. И что-то живое, тёплое, спрятанное глубоко за этими каменными стенами, словно дом дышал, и дыхание его было ровным и терпеливым. У меня волоски на предплечьях встали дыбом, и внутри, где-то между рёбрами, шевельнулось ощущение, которое я определил не как страх, а как узнавание. Тело помнило этот запах. Я – нет.
Женя подошёл, встал за моим плечом. Заглянул внутрь.
– Ну, – сказал он, продолжая оглядываться, – Вперёд?
Чешир протиснулся между моих ног и шагнул в темноту первым. Хвост стоял трубой, уши повёрнуты вперёд. Через секунду я услышал его тихую, серьёзную мысль, без обычного ехидства:
«Здесь ждали. Давно.»
Я шагнул следом.
Темнота внутри оказалась абсолютной, густой, вещественной. Такую можно раздвинуть руками.
Дверь за спиной медленно дотянула свой скрип и остановилась, оставив узкую щель на пороге. Из этой щели в холл протянулась полоска дня, легла на каменный пол и высветила то, что прятала темнота: пыль, гранитные плиты, тёмные деревянные панели, провалы коридоров по бокам. На языке осел вкус – сухая пыль, камень, время. Горло сжалось рефлекторно, и я сглотнул.
Чешир шёл первым, хвост стоял флагом. Остановился на середине холла, поднял голову, принюхался. Потом развернулся, подбежал обратно и запрыгнул мне на плечо – когти цепко прошлись по куртке, и в голове отпечаталось:
«Тут всё… спит. Но слушает.»
Спрыгнул и потрусил дальше, вглубь.
Женя шагнул внутрь за мной и первым делом уткнулся взглядом в потолок.
– Ого, – выдохнул он. – Тут можно баскетбол играть. Ром, это же… это же прям реально усадьба.
Хмыкнул и сделал ещё шаг. Подошва заскребла по крошке камня, песку, сухим листьям, занесённым ветром, и звук разнёсся по пустому пространству, отразился от стен, ушёл вверх. Холл забрал его и вернул тишиной. Я почувствовал себя мухой, которая залетела в банку.
Пол под ногами был сложен из каменных, крупных плит, уложенных ровно, без перепадов. В центре виднелся круг, выложенный другим камнем, светлее основного, с геометрией, которая держала взгляд. Когда-то тут, похоже, был узор, возможно, герб. Половину забрала грязь, половину – время.
Вдоль стен тянулись панели из тёмного дерева пропитанные чем-то, что держит влагу и годы, матовые, без лака. Между панелями – камень, такой же, как фасад: серый, с тонкими прожилками, похожими на трещины. Протянул руку и коснулся. Камень оказался тёплым, день прогрел стены, и это тепло шло глубоко, из толщи, не с поверхности. Под пальцами зернистость лишайника, который добрался сюда через щели. Живучая тварь – мох. Лезет везде, куда пускают свет и влагу.
Слева от входа стоял столик. Настоящий, старый, тяжёлый, столик с резьбой на ножках и боковинах. Резьба мастерская: листья, ветви, и среди ветвей птица. Та же, что на фонтане. Только здесь она была чётче, подробнее. Крылья, перья, когти на ветке. Кто-то вырезал это с любовью или с обязательством, в таких вещах одно от другого отличить сложно.
На столике стояла ваза.
В другой жизни я бы сказал: «красивая». Здесь это слово не работало. Ваза выглядела как вещь, которую получают вместе с чьей-то смертью, предмет, который переживёт следующего владельца и того, кто придёт после.
Фарфор, тонкий, с чуть заметной сеткой кракелюра, золото по краю, ручная роспись – охота, лес, звери. Рисунок потускнел, краска кое-где легла неровно – ручная работа, не конвейер. Я наклонился ближе и уловил запах старого фарфора, и что-то сладковатое, что источала глазурь. В музеях так пахнет. В домах – только в тех, где вещи стоят на одном месте поколениями.
Женя подошёл, наклонился к вазе, едва не ткнувшись носом.
– В музеях такие видел, – сказал он тихо. – Ром, это… это денег стоит. Серьёзных. Вот она одна как моя восьмёрка.
– Твоя машина хотя бы на ходу, – ответил я.
Женя усмехнулся, взгляд оставался серьёзным, сдержанным, заполненным мыслями.
Тишина в холле давила физически, ощутимо. Звуки гасли, голос Жени звучал глуше, чем снаружи. Дом забирал всё себе. У меня зазвенело в ушах от этой тишины, и я потряс головой, прогоняя ощущение.
Справа начиналась лестница. Две лестницы. Симметричные марши уходили вверх от центральной площадки, расходились в стороны и сходились на втором уровне, где шла галерея вдоль стен – балюстрада, и за ней в темноте угадывались двери.
Поднял голову. Люстра висела в центре, под самым потолком – тяжёлая, многорожковая, с чашами под свечи. И в этих чашах стояли лампы. Обычные. Электрические. Белые.
Кто-то взял старую люстру и переделал под современный свет. Провода спрятаны, металл цел, патроны подобраны с умом – осмысленная, дорогая работа, без «прикрутим патрон и пойдём». И от этой детали мне стало неприятно. Раздражающе неприятно. Дом мог быть заброшенным по фасаду, мог зарасти, мог выглядеть мёртвым, но внутри кто-то вкладывался. Вкладывался с расчётом.
Цифры, которые лежали в голове камнями, зашевелились: полтора миллиона на счету. Письмо. Ключи. «Долги». «Самоубийство». Список складывался криво. Кривые списки имеют причину, и обычно в конце такой причины стоит человек.
Чешир прошёл под лестницей, свернул вправо, остановился у стены и уставился на одно место. Сел. Посмотрел на меня. Снова на стену. Снова на меня. Хвост стучал по камню – нетерпеливо, требовательно.
Подошёл к нему. Чешир тут же ткнулся лбом мне в ладонь, и в голове возникло:
«Туда. Там… щёлк. Свет.»
– Щёлк? – пробормотал я.
Женя поднял бровь.
– Ты с котом разговариваешь?
– Кот разговаривает со мной.
Пошёл к правой стене. Там, между панелью и камнем, обнаружилась узкая дверца – почти незаметная, под цвет стены. Ручка маленькая, латунная. Потянул – дверца открылась с тихим «тук».
За ней был щит. Старый деревянный шкаф снаружи, внутри – современность. Автоматы, счётчик, аккуратно проложенные провода. Сухо. Чисто. Пыли почти нет – кто-то закрывал дверцу, кто-то следил.
Рубильник большой, с металлической ручкой. Рядом подписи, и подписи меня зацепили: табличками, с буквами, выбитыми в металле. «Холл», «Галерея», «Крыло правое», «Крыло левое», «Подвал».
Слово «подвал» упало внутрь и отозвалось неприятным холодком в животе. В подвалы я обычно не лезу – до тех пор, пока подвал сам не начинает лезть в дело.
Женя подошёл, заглянул через плечо.
– Ого… Ром, это электрика как в нормальном доме. Счётчик новый. Автоматы новые. Это делали… ну, недавно. Относительно.
Взялся за рубильник «Холл». Металл под пальцами оказался сухим, холодным, и от этого холода по ладони прошло покалывание, как статика перед грозой. На секунду задержал пальцы, прислушался к себе. Тишина держалась.
Ручка пошла легко. Щёлкнула сухо, деловито, звук, который означает «работает».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=73421968&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
