Ирина Дегтярева "Отдай свою страну"

Марго, обнаженная, прошла мимо низкой обширной кровати, где пытался проснуться Марио. Он моргал, щурился от яркого солнца, бившего в окно, и, смущаясь, кутался в бордовую простыню.

– Что? – заметила она его взгляд, раскуривая сигарету.

– Ты – бесстыжая. И хватит курить!

– Разве ты не куришь? В Колумбии, кажется, даже фонарные столбы курят. – Марго затушила сигарету и накинула шелковый синий халат. Ему понравилась ее покорность. Он почувствовал себя настоящим мужчиной.

– Бросил, после ранения, – коротко пояснил он, набивая цену.

Она не впечатлилась и вдруг строго спросила:

– Что у тебя общего с фарковцами?

– Это допрос? – хихикнул он дурашливо. – Иди лучше сюда. – Он похлопал по кровати рядом с собой.

– Не понимаю. Мальчик-мажор, что тебя с ними может связывать? Их наверняка интересую только деньги твоего отца.

Марио посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом и не спешил оправдываться. Он не дал своим друзьям ни одного песо, а они и не спрашивали.

Еще несколько лет назад Марио истово верил в их идеи и готов был воевать за эту веру. Его друг Мартинес – командир боевой группы М–19 (в ФАРК Луис перешел позже), тогда еще совсем молодой, ненамного старше Марио, считал мальчишку Санчеса несчастным парнем, одиноким и потерянным в жизни. Бегущим из шикарного дома, от достатка, от родного отца, за эфемерными идеями, в которые и сам Луис Мартинес не слишком-то верил.

Луис, бедный деревенский парнишка, рано осиротевший и поголодавший до обмороков, был приведен в боевую группу родным дядей, который вскоре погиб в одной из стычек с военными. У Луиса не оставалось другого выхода, кроме как воевать, все равно за кого, лишь бы кормили. Впрочем, в правительственные войска он не пошел бы. Не любил дисциплину и пристрастился к марихуане.

Марио он жалел. И когда тот после ранения взялся за ум, начал учиться и поступил в университет, Луис его по-отечески напутствовал: «Двигай, парень, хорошие адвокаты всегда нужны. Ты башковитый, из тебя толк будет. Случись что, станешь меня в суде защищать. С нашим братом тебе путаться негоже. Глядишь, еще и в президенты двинешь. Ты – ловкий, conchudo…

Она отвела глаза.

– Не смотри так. Я ведь только предположила. Если дело обстоит иначе, это даже к лучшему.

Что именно «к лучшему» она так тогда и не пояснила. Да и Марио не придал ее словам особого значения, представляя, что ожидает его дома, после ночной гулянки.

Вся следующая неделя была самая счастливая для Марио за всю его жизнь. После лекций в университете, он бежал к Марго, по дороге покупая цветы, сладости и вино. Отцу врал, что занимается у однокурсника латынью, хотя совершенствовался в русском. По-русски они, чаще всего, с Марго общались, и как раз по-русски она спросила, когда они лежали в постели:

– А ты хотел бы быть разведчиком?

Он рассмеялся и подхватил заговорщицки:

– Чтобы со знанием дела скрывать наши встречи ото всех? Я и так уже шифруюсь как могу. Тебя в посольстве вот-вот накроют за порочную связь.

– Я не о том, – сухо заметила она.

Марио поднялся на локтях, так как лежал на животе, и заглянул в ее лицо. Марго сосредоточенно уставилась в потолок.

– В пользу кого? – шепотом спросил он, поняв всю серьезность ее слов.

– Не дури! – дернула она плечом.

Снова засмеявшись, он, однако, почувствовал холод в животе и ощущение начала чего-то важного в его жизни, до этого пустой и казавшейся вовсе бессмысленной.

– «Женщины и собаки… это одно и тоже…» – напел он одну из тех песенок, которые так не любил его отец.

– Это, кажется, из стихов Хосе Алонсо-И-Трельеса, – нахмурилась Марго, припоминая.

– Да, он цитировал старую песенку, – удивленно почесал затылок Марио и проговорил: «Ему вспоминать невесело, а он позабыть не может, и в мысли вплетается стертая ленточка, старая песенка: «Женщины и собаки… это одно и тоже…» А ты неплохо знаешь нашу литературу, сеньорита.

– Ты хорошо читаешь стихи, – она села на кровати к нему спиной. И только по легкому движению плеч и лопаток он мог замечать эмоции Марго. Ему показалось, что она взволнована, ей неуютно, и она не хочет говорить, но вынуждена. – Ты должен понимать, что все придется бросить. Комфортную сытую жизнь, дом, университет. Ты не сможешь совмещать.

– О чем ты? – Марио повернулся на спину и закинул руки за голову с беспечным и насмешливым лицом.

Она почувствовала его настрой и обернулась.

– Все гораздо серьезнее, чем ты думаешь.

– А я ничего такого и не думаю. Пойдем куда-нибудь поужинаем… Хочу горячего шоколада. Холодно. – Он вскочил, натянул джинсы и замер у окна, глядя на сизые горные вершины, словно подкравшиеся к Боготе с востока – Монсеррат и Гваделупе, больше трех тысяч метров – каменные исполины. Да и сам город, расположенный на высоте две тысячи шестьсот метров частенько лихорадило дождями. В течение дня погода могла измениться от плюс двадцати пяти до трех градусов. Сейчас стало холодно, и собирался дождь. – La nevera[9 - La nevera (исп.) – холодильник – такое прозвище дали колумбийцы Боготе, где среднемесячная температура 14–15 градусов по Цельсию.], – заключил Санчес.

– Тебе придется решить.

– А иначе что? – взъерошено спросил Марио. – Расстанемся?

Марго промолчала и стала одеваться.

– Зачем вам это нужно? Всем известно, что и Союз, и Куба поддерживают повстанцев. Их спецы помогают, да и финансово… Что им стоит внедрить своего человека? Да и почему в ФАРК, а не, к примеру, в М–19 или в EPL[10 - EPL (Ejercito Popular de Liberaciоn) (исп.) – Народная армия освобождения. Основана в 1967 года. Идеология – маоизм.]?

Если бы Марго предложила просто стать их агентом, без требования иметь дело с ФАРК или любой другой левой повстанческой группировкой, Марио согласился бы. Но она хотела именно этого.

Он скрыл от нее, что изначально имел отношение как раз к М–19, а не к ФАРК. Вместе с Луисом Мартинесом они участвовали в одной из самых крупных акций «Движения 19 апреля». Это случилось четыре года назад, в 1985 году.

Совсем еще мальчишка, пятнадцатилетний Марио, которого одолевали одиночество и неприкаянность, решил, что заниматься революцией и воевать это лучшее, чем он может заняться в Боготе. Познакомившись с Луисом, пытался сбежать, но был пойман, возвращен в родные пенаты.

А потом вдруг получил задание от ребят из М–19, следить за зданием Верховного суда. Сообщать все, что заметит об охране, перемещениях судей, фотопортретами которых его снабдили, и вообще любые мелочи. Его увлекла идея слежки, и он выполнил все тщательно и с завидным рвением, которое отметили повстанцы, взяв его на дело.

Неожиданно для себя Санчес-младший сразу стал участником партизанской акции вместе с Луисом. Ехали в крытом фургоне, им сунули в руки автоматы. Луис в один из побегов Марио из семьи научил, как обращаться с оружием.

Но пострелять ему не удалось. Он и внутрь суда так и не попал. К счастью. Именно поэтому отцу удалось замять историю с ранением…

Началась короткая перестрелка. Основные силы партизан прорвались в здание суда.

Марио остался лежать на мостовой. Луис потащил его прочь, в переулок. Санчеса вырвало кровью, и он понял, что жизнь вот-вот закончится. Но Мартинес поймал такси, угрожая автоматом водителю, погрузил раненого друга и повез его… к отцу. В госпиталь не решился. «Скорую помощь» Санчес-старший вызвал из дома, представив ситуацию так, что сын без спросу взял подаренный колумбийскому тенору президентом страны пистолет и случайно выстрелил в себя. Пулю, извлеченную из груди Марио, никто не стал сличать с патронами из наградного пистолета, иначе бы возникло много вопросов.

Марио запомнил только испуганные глаза таксиста, как по его шее тек пот – струйки обегали ствол автомата, который Луис ткнул водителю между шейных позвонков. И деревянное распятие, качавшееся маятником под зеркалом заднего вида в салоне машины. Глядя на крест, Марио отключился. В себя пришел в госпитале через несколько дней с трубкой в горле и только по прошествии недели узнал подробности акции.

Боевики убили одиннадцать судей и сожгли документы по экстрадиции членов наркокартелей. Газеты пестрели заголовкам «Сколько получили партизаны от наркобаронов…» и все в таком же духе. Версии выдвигали разные, дескать, заплатили повстанцам то ли миллион, то ли целых восемь. Пришедший в госпиталь Луис, унылый и голодный (он съел больничный обед Марио в один присест), поведал, что заплатили партизанам – шесть с половиной.

Мартинес решил уходить из М–19 в ФАРК. Он бы и вообще не остался «в этих бандах», как Луис выразился, но это теперь единственный способ выжить для деревенского парня без кола и двора.

Они посмотрели тогда друг другу в глаза – Марио и Луис. И все стало ясно без слов – идея умерла.

– «Эмме»[11 - «Эмме» – так колумбийцы часто называли «Движение 19 апреля» (М–19).] уже не та, – заметил Луис.

В том же 1985 году М–19, EPL и ELN[12 - ELN (Ejercito de Liberaciоn Nacional) (исп.) – Армия национального освобождения. Дата основания – 1964 года. Состав – студенты и выпускники вузов, а также левые католические священники. Идеология – теория «фокизма» Че Гевары, согласно которой группа истинных революционеров должна стать ядром народного восстания.] и еще некоторые не столь значительные организации создали национальную партизанскую конфедерацию, а через два года к ним присоединилась и ФАРК и все вместе стали называться GCSB[13 - GCSB – партизанская конфедерация им. Симона Боливара.], но как их ни назови, а разочарование осталось.

У Санчеса была возможность жить хорошо. И он со спокойной душой забыл о М–19 и ФАРК и иже с ними. Но по всему выходило, что ненадолго…

– Так все-таки? – напомнила о себе Марго, включая небольшой обогреватель, стоящий около письменного стола. – Я же вижу, это твое. Ты ведь все решил для себя. Что тебя смущает?

Он не был красивой женщиной, но лукавить тоже умел.

– Я ничего не решил. И не собираюсь, – с нажимом сказал он. – Что? Сразу потеряла ко мне интерес? – усмешка скользнула по его губам. – Так я уйду. Никому не стану навязываться.

– Постой!

Но он уже выбежал, хлопнув дверью.

Город охватил его со всех сторон мокрыми стенами после дождя. От домов веяло сыростью. Холодный ветер парусил ветровкой Марио и лохматил его густые темно-каштановые волосы. Прищурив от ветра серые задумчивые глаза, он торопливо шел, не разбирая дороги. Вдруг оказался перед президентским дворцом.

На серой мокрой площади возвышались коричневые стены Паласио де Нариньо, знакомые с детства по учебникам истории. В красных киверах и куртках, в черных брюках и белых перчатках почетный караул сменялся. Ударяли лакированные башмаки по лужам.

Марио вдруг с тоской подумал, что станет предателем родины, которую успел полюбить. И тут же вспомнил о матери. Что бы она сказала, расскажи он ей о предложении Марго? Наверное, испугалась бы. Санчес усмехнулся, понимая, что все решил.

Пошел дождь, сильный, холодный. Натянув капюшон на самые глаза, Марио побрел по улице вверх. За ним увязался нищий в широких клетчатых драных штанах, одноглазый и уродливый. Санчес сунул ему деньги, хотя этот тип наверняка из профессиональных нищих, которых много в Боготе. В каждом районе местные знали своих настоящих бедняков и подавали только им, в чужих районах опасались нарваться на жуликов-попрошаек и держались покрепче за кошельки.

Марио долго шлялся по дождливому холодному городу, казавшемуся чужим. И вдруг неожиданно для самого себя очутился около дома Марго. Поднялся к квартире, отпер дверь своим ключом и тихонько прошел через теплую прихожую, оставляя на блестящем паркете мокрые следы. Остановился в дверном проеме, глядя на Марго.

Она сидела за круглым столом посередине комнаты и работала с документами. На носу у нее были очки, старившие Марго. Подняв глаза и глянув поверх стекол очков, она снова занялась бумагами, разложенными перед нею на столе.

Чтобы обратить на себя внимание, Марио стал читать стихи:

Мы жили в пустоте и мраке, не ведая того,
А ветер приносил нам ароматы альпийских трав.
Мы ждали лета, но только запах полевых цветов напоминал о лете.
В узких двориках метались ураганы августа – все жаждали покоя…
Солнце обжигало наши лица, но спины могильно холодили
тени гор в тумане тучных облаков.
Я тоже стыл, сгорая мотыльком в лучах твоей любви,
замирал, завитый в кокон из твоих волос, млел от счастья.
Но ты несла погибель мне своею мнимой кротостью.
Была ты вьюгой, запорошившей глаза мои,
А я все грезил о лете, замерзая в объятиях твоих,
Иллюзиями полон, умирал от стужи, надеясь тщетно на тепло…

Он смотрел в окно поверх ее головы, произнося строки стихотворения, а она после первых же слов бросила документы и глядела на него пристально с непонятной тоской и болью во взгляде.

– Тебе придется тяжко, – наконец произнесла она после паузы. – Ты все взвесил? Обратно дороги не будет, mi cielito[14 - Mi cielito (исп.) – мой ангел небесный.].

– Я знаю, mi amorcito[15 - Mi amorcito (исп.) – моя любовь.], – отозвался Марио чуть насмешливо, пряча испуг за игривостью. Он сделал шаг и чувствовал себя так, словно шагнул в безвоздушное пространство из космического корабля. По сути и корабль-то был безопасен относительно, но все же иллюзия стабильности оставалась. Теперь развеялась и она.

– Ты напрасно так мандражируешь, – заметила она его состояние. – У нас на твой счет далеко идущие планы. Не думаю, что ФАРК для тебя это надолго.

– Давай только через неделю. Отец должен уехать на гастроли.

Марго улыбнулась.

– Все-таки ты мальчишка. Боишься его?

– Не хочу расстраивать. Пусть он узнает позже.

– Узнает ведь, – с сожалением заметила Марго.

Марио только покачал головой…

И проснулся на пляже в нескольких километрах от Пуэнт-Нуара, застигнутый дождем и здесь. Только тут он теплый. Дрему, во время которой Санчес продолжал размышлять, и сном-то назвать нельзя. Отдыха она не принесла. Только головную боль.

Воспоминания, кипевшие в его черепной коробке, тревожили, но не тем, что он хотел бы в них что-то изменить. Он вообще не склонен был сожалеть о чем-либо, кроме невозможности видеть тех людей, с которыми когда-либо сближался. Даже не столько видеться, сколько знать, что они живы, где-то спят, едят, существуют. Может быть, думают о нем. Это действовало на него умиротворяюще, такое знание. Мысли о матери покоя не приносили, только раздражение и беспокойство.

Он понял, что его разбудило, когда зазвонил мобильный телефон, и Марио увидел еще два не принятых звонка. Значит, эти звонки беспокоили его во сне.

– Слушаю, месье Гивар.

– Санчес, вам дозвониться слишком сложно. Уж поверьте. Вам не кажется, что быстрее будет найти другого телохранителя?

– Извините, месье Гивар, – это был один из постоянных клиентов, и Марио не собирался его упускать. – Я просто спал и не слышал. Немного приболел, но готов немедленно приехать.

– Что с вами, Санчес?

– Малярия. Но уже почти все в порядке. Когда я должен быть?

– Сейчас. Вопрос в том, когда вы сможете?

Марио взглянул на часы.

– Сорок минут, шеф.

– Поживее, Санчес, – проворчал Гивар.

Этот француз занимался марганцевой рудой, которую через порт Пуэнт-Нуара доставлял в Европу. Он владел несколькими кораблями, контейнеровозами и нефтеналивными. Гивар был очень богатым человеком, весь свой капитал заработал в Африке, но ненавидел этот континент вместе со всем, что его населяло, начиная с людей, кончая насекомыми и местными болезнями. Большую часть времени он проводил на своей вилле, законопатив двери и окна, чтобы никто не вполз и не влетел. Выходил крайне редко, предпочитая принимать партнеров по бизнесу дома или решая вопросы дистанционно.

На вилле он держал большой штат охраны – французов, которые работали у него вахтовым методом. Но в городе ему требовался человек, знающий обстановку, язык и все подводные течения. Колумбийца с лицензией профессионального телохранителя не рекомендовал только ленивый. Немногословный, этот долговязый парень внушал уважение своей абсолютной невозмутимостью и тем, как относились к нему аборигены. Только разговаривая с ним по телефону Гивар позволял себе властные интонации. А вот глядя в его серые холодные глаза, уже не решался говорить резко. Вот и сейчас Гивар встретил Санчеса в своей гостиной, встав из-за стола и подав ему руку для пожатия.

– Да, выглядите неважно, – он придвинул к нему элегантный хьюмидор[16 - Хьюмидор (лат.) – влажный – хранилище для сигар в виде шкатулки, ящика или шкафа.] красного дерева, забыв, что телохранитель не курит.

Санчес покачал головой и сел напротив, поправив кобуру с «береттой», ожидая указаний.

В деньгах Марио особо не нуждался, но стоило поддерживать легенду о том, что он обычный телохранитель. Тем более не составляло особого труда охранять мнительного пузатого французика Гивара. Он больше сам придумывал себе опасности. Вот и сейчас отчего-то волновался, вытирал высокий лоб белым кружевным носовым платком, и глазки его бегали – небольшие, близко посаженные, бежевые, как у пса, который жил у Санчеса в детстве в Боготе. Тот пес отличался трусостью и повышенной кусачестью. Он любил подпевать из-под рояля, когда Санчес-старший репетировал, и ловко уворачивался, если хозяин, оскорбленный в лучших чувствах, запускал чем-нибудь тяжелым.

– Чему вы улыбаетесь, Санчес? – встревожено поджал пухлые губы Гивар. – Тут уж, поверьте, не до улыбок. Тем более, прошу прощения, выглядит она у вас зловеще. Этот порт. Эта поганая прорва взяточников. В Марселе все было не так. Порядок там идеальный, уж поверьте.

Санчес знал эту манеру Гивара, когда надо и не надо вставлять в свою речь: «уж поверьте». Колумбийца так и подмывало среагировать: «Не верю».